делать нечего — строят скворечник… Получай — твоя упряжка в доследовании. Полетишь на хутор Весенний. Задача — получить данные о том, что делал Мамчак во время расстрела…
— Стрелял!.. Что же еще?
— О-о!.. — Казарян разжал губы, улыбнулся. — Вот это и привези…
Через пятнадцать-двадцать минут прокурор допрашивал Мамчака.
Ноша доследования была поделена на три части. Одну часть получил Городилов, вторую — Захарьин, третью — решение наиболее тонкой задачи: «Чей орден?» — Казарян взял на себя.
Новый допрос Мамчака был атакой с ходу: прокурор искал коротких путей к цели. Он не развязывал, а рубил узел. Запись в показаниях подследственного о награде и подвиге он считал досадной шероховатостью следствия… Сидел себе Мамчак-обвиняемый перед следователем свободно, может быть, покуривая, и городил всякую чушь о подвигах бравого Мамчака-партизана. А следователь послушно скрипел пером, не спрашивал, не вникал, и вот — дикие мамчаковские глаголы… Надо повернуть обвиняемого лицом к действительности, внушить ему, что последняя следственная загадка — кому принадлежит орден? — стоит теперь в фокусе следствия. Ничтожная погрешность, преградившая путь делу к судейскому столу, будет устранена, чего бы это ни стоило. И лучше для обвиняемого, если это белое пятно он расшифрует сам.
И Казарян верил: Мамчак должен понять, открыться, и, таким образом, исчезнет надобность лететь в медсанбат и допрашивать Алексеева.
Но Мамчак не открылся.
— Что записать в протокол? — строго спросил Казарян, заканчивая допрос.
— Я уже сказал, — Мамчак косил пасмурным взглядом мимо прокурора. — Орден мой.
— Это уже записано. Я спрашиваю, кто подтвердит ваши слова?
Обвиняемый уверенно назвал несколько фамилий.
— А солдат Алексеев? Вы знаете Алексеева?
Знает ли он Алексеева? А как же. При вручении наград он стоял в войсковом кругу рядом с ним.
Дальнейших заверений подследственного Казарян не слушал. Крутнул ручку телефона. Спросил:
— Корней Васильевич? Вынужден повторить просьбу. Нужен еще один самолет… Я объясню сейчас. Да… Хорошо!..
Несколько секунд он держал еще трубку, вслушиваясь в гудящий в ней голос. Поднялся.
— Полетите со мной, — сказал он Мамчаку, собирая бумаги. — Я поставлю вас лицом к лицу перед Алексеевым.
Очная ставка произошла в «кабинете» начальника медсанбата — небольшой чистенькой горенке, пестро оклеенной фронтовыми газетами.
Алексеева, раненого в бедро и шею, усадили за стол против Мамчака, понуро сгорбившегося на высокой некрашеной табуретке.
— Никак прищучили! — не удержался от шутки Алексеев. Он весь светился радостью выздоровления, а непривычный вид Мамчака — без пояса, с расстегнутым воротом — говорил о многом.
— Как видишь, — невесело отозвался Мамчак и показал взглядом в дальний угол «кабинета».
В тот же момент в этом углу поднялся Казарян и молча прошел к столу с папкой следственных бумаг под мышкой.
Последовала обычная проформа. Обвиняемый и свидетель были спрошены, знают ли они друг друга, затем Казарян предложил Алексееву рассказать, что ему известно о награждении Мамчака орденом. Свидетель, не колеблясь, подтвердил показания подследственного. Да, он видел, как батьки Гай нацепил Мамчаку орден Славы.
— За что? За какой подвиг?
— Не знаю, товарищ подполковник. Я и о себе-то путево не знаю — дрались…
— За ранение, — вставил Мамчак.
Прокурор промолчал: он или не расслышал слов Мамчака, или хотел своим молчанием побудить его к дальнейшей активности. Придвинув к себе протокол очной ставки. Казарян принялся писать.
— Все может быть, — негромко подтвердил словоохотливый Алексеев. — Только я этому не свидетель. Не видел.
— Потому и не видел, что бились в разных местах, — осторожно, будто проверяя под собой неверный зыбкий лед, пустился в объяснения Мамчак. — Да и ранение-то было плевое. Из боя — в лазарет. В лазарете два шовчика наложили и — в строй.
— Это не в Мокром ли треугольнике? — спросил Алексеев.
— А то где же…
— Попрошу не переговариваться, допрос не закончен, — оборвал Казарян доверительную беседу и, продолжая писать, вскинул глаза на подследственного. — Куда были ранены?
— В стопу левой ноги.
— Левой?
— Так точно, гражданин прокурор…
Тропинка следствия оборвалась. От показаний Алексеева веяло правдой и непосредственностью. Не подлежало сомнению: Мамчак действительно получил награду. Но свидетельство Алексеева не было полным. Он видел вполглаза: удостоверял награждение, якобы венчавшее подвиг, и ничего не знал о самом подвиге. Существовали ли и таком случае эти таинственные «отличия» Мамчака? Как был представлен подследственный к награде? Кем? За что?
Повторяю, тропинка доследования оборвалась, допрашивать было некого, и Казарян тотчас же вернулся в Георгиевскую.
Что ж дальше? Прервать доследование на полпути было нельзя. Что подумают люди, когда Мамчак заговорит на суде об ордене?
Перечитывая бумаги следствия, Казарян обратил внимание на следующий эпизод.
В январе 1942 года Мамчак выписался из Штутгартского военного госпиталя и 2 февраля был в Георгиевской. В станицу он прибыл в форме сотрудника СС. Переночевав, распорядился заседлать лошадь и в сопровождении дюжего полицая поскакал в «свой курень», конфискованный у него тринадцать лет назад. Теперь этот курень занимала семья колхозного пчеловода Поликарпова. Спешившись, Мамчак бросил полицаю поводья и по деревянному тротуарчику прошел в дом. В доме была одна Оксана, старшая дочь Поликарпова. При появлении Мамчака она широко открыла глаза.
— Здоровеньки булы! — с усмешечкой сказал он с порога.
— Здравствуйте, — настороженно ответила Оксана.
— Живем, значит? — неопределенно спросил он, заглядывая через дверь в горницу, и, поигрывая нагайкой, сделал по комнате неслышный круг. — Тебя спрашиваю, слышишь?
Он обернулся к девушке.
— А вы это о чем? — в голосе Оксаны звучало бесстрашное, веселое недоумение: она защищалась.
— Э, да ты вон какая! Сдобна, вкусна и диковата…
Мамчак подошел к Оксане вплотную и грубо привлек ее.
— Да не надо же!.. — простонала Оксана, вырывая от него руки, и, забывшись, сильно толкнула его в грудь. — Шатун проклятый…
— Шатун? — бледнея спросил он и тут же необидчиво подтвердил: — А что же, пожалуй, права: шатун. — И прижмурился в усмешке. — А ты, груздочек, не знаешь, к слову, чей этот дом?
— Моего отца. Поликарпова.
— Ишь ты. Видал!
Мамчак присвистнул. Помолчав, расстегнул кобуру и, вынув парабеллум, выстрелил в пол.
— А кто первый ступил сюда, в эти хоромы? Кто?
Не выпуская из рук парабеллума, откинул полог кровати, бешеным взмахом сбил с гвоздя полотенце…
— Чьи руки забили этот гвоздь? Вот чьи! — дико заорал он, показывая свои руки и поворачиваясь к Оксане.
Но ее уже не было.
Выбежав во двор, Мамчак продолжал нажимать гашетку, посылая в небо пулю за пулей, разбойно улюлюкая, наслаждаясь бегством Оксаны, скрывшейся в старом бурьяне. И вдруг споткнулся, рухнул пластом.
Эпизод этот был достаточно красноречив. Он не только обнажал душу преступника, эту едва ли не самую загадочную из тайн, но и заключал в себе одну важную следственную изюминку: падая, Мамчак ранил себя в ногу. В какую? Если —
