кубанскую грязь. Прокопенко бросил на Елизарьева осторожный взгляд и неожиданно заговорил:
— Разрешите, товарищ майор?.. Тут меня земляки подбивают, товарищ майор… Просят, чтобы спросил вас о Ковалеве — не открутился ли он каким чудом от суда. Болтают — утек он… Будто повели его как-то в уборную — уборная вот так стояла, по-над яром. Тут — яр, а… вот тут на горке уборная, — Прокопенко, не стеснительный в отношениях со старшими по службе, показал жестами, где и что стояло. — Перешагнул он, говорят, через порожек, прикрыл за собой дверь и — трах пинком по задней стене. Выбил доску и — колесом под яр…
Елизарьев хмурился, не поворачивая головы. По случайному совпадению старшина говорил о деле, с которым он ехал сейчас к члену военного совета. Днем раньше военный трибунал под председательством Елизарьева обратил дело Ковалева к доследованию. Прокурор армии Казарян сказал тогда, поднимаясь со стула: «Судьи забыли, кажется, что приговора Ковалеву ждет вся армия».
И вот — подтверждение.
Ни одна, пожалуй, профессия не побуждает нас так часто выражать и отстаивать мнения, как профессия юриста… Вот ордер на арест, небольшая квадратная страничка с примечанием перед официальной подписью: «Всем органам Советской власти и гражданам СССР надлежит оказывать законное содействие предъявителю ордера при исполнении им возложенных на него поручений». Повелительный документ! А первоначально это всего лишь мнение следователя: арестовать. Мнение о д н о г о, ставшее обязательным д л я в с е х… Вот донесение, протокол об обнаружении трупа, заключение эксперта о характере пятен крови на одежде подозреваемого, протокол следственного эксперимента, постановление о предъявлении обвинения. Десятки следственных бумаг и за каждой — мнение. А вот последняя, венчающая том страница — судебный приговор. Это мнение о мнениях — о речах представителей государственного обвинения и защиты, о достоверности того, что сказали свидетели, это мнение о вещах-уликах и, главное, мнение о человеке, стоящем перед судьями.
Елизарьев и Казарян спорили часто и круто. Но это была война без вражды. Они оба служили делу, а не лицам, оба считали, что неодинаковость мнений лишь проясняет истину, и дело шло, определялся неправый, исчезали сомнения. Но вчера неправого не нашлось.
Суд, как мы уже знаем, назначил «переследствие». Дело пошло обратным ходом. Оно возвращалось прокурору, как незрелое произведение. Выслушав решение суда, Казарян багрово покраснел и, как только ушли заседатели, гневно обрушился на Елизарьева.
— Нас рассудит партия! — резко сказал он, надевая фуражку. — Я буду жаловаться члену военного совета. И не на суд — на тебя. На коммуниста Елизарьева, переставшего понимать: когда гремят пушки, тогда не чистят пуговиц!
И быстро вышел, не прикрыв за собой двери.
Горячность, с которой прокурор армии принял решение суда, шла не только от его убежденности в особом значении дела Ковалева. Здесь были и другие причины. За неделю до описываемых событий из выведенного в резерв кавалерийского полка прискакал к Казаряну дознаватель[10] Петров. Это был лихой лейтенант.
— С делом сержанта Ковалева! — доложил он, представившись, и бойко расстегнул тощий офицерский планшет.
— Знаю, знаю.
Казарян принял от дознавателя тонюсенький сшив в газетной рубашке и, развернув его, недовольно поморщился.
— Почему не поставлена статья? — требовательно постучал он по бумаге.
— Не нравится мне что-то этот тип, — не в тон разговору протянул Петров. — Непонятный какой-то, двойной…
— Двойной?
— Так точно, товарищ подполковник. По натуре — он грубый и наглый. Горлопан. До Медвежьего Лога гремел на весь полк — пел, плясал, буянил. А на Кубани — притих. Странная перемена! Избегает кубанцев, прячется: как ни глянь, все на конюшне. И еще одно — не хочет походить на себя. Отпустил бороду, нацепил очки, стал припадать на левую ногу. «Ранение, говорит, старые раны». А вот к зазнобе потянулся открыто. Покалякал вечерком с дневальным, пошутил и — сорвался. Так в глаза и бил: «Глядите, не боюсь!» А как взяли, торопит: «Чего тянете, товарищ лейтенант, судите — один конец!» Вот и кажется, товарищ подполковник, — хочет он своей малой виной прикрыть большую. Показная это отлучка!
— С какого времени Ковалев служит в полку?
— Чуть больше месяца.
— Так, так… Все у вас?
У лейтенанта нашлись и другие факты и наблюдения. Казарян слушал его с живейшим интересом и вдруг порывисто встал.
— Гений!.. — восторженно выкрикнул он и быстро пошел на дознавателя. — Ты, ты гений… М-молодчага, лейтенант!
Казарян был человеком живой, острой мысли. О таких говорят — горячая шпора. И он пришпорил. Уж через три дня в результате напряженного изобретательного следствия удалось открыть действительного человека, стоявшего за именем Ковалева. Этим человеком был кулак станицы Георгиевской Тимофей Мамчак. В ночь на 16 марта 1929 года он стрелял из обреза в председателя станичного совета Москвитину, но промахнулся и бежал на Волгу. После этого дважды судился, дважды менял фамилию, а в сентябре 1941 года под именем Ковалева был призван в армию. Переметнулся к немцам. Служил у них солдатом взвода мотоциклетной разведки, под Моздоком был прошит советской пулей, отлежался в Штутгартском военном госпитале и 12 февраля 1942 года, в должности жандарма, прибыл в родную свою станицу. Заплечные дела Мамчака были вскоре замечены, и он легко и быстро поднялся по служебной лестнице: старший жандарм, начальник следственной части фельджандармерии, ответственный сотрудник германского контрреволюционного органа «Зива»… Но вот поражение немцев под Сталинградом. Мамчак бежит из Георгиевской. При неустановленных обстоятельствах он оказался у партизан, в небольшом отряде батьки Гая, а после соединения этого отряда с линейными частями Советской Армии — в кавалерийском полку, расквартированном в кубанском хуторе Медвежий Лог.
Следствие подтвердило и догадку лейтенанта Петрова. Ковалев-Мамчак, действительно, хотел свою большую вину прикрыть малой. После покушения на Москвитину в Камышине, на речной пристани, он был пойман при попытке украсть кипу льна и по приговору суда был заключен в лагерь. Теперь Мамчак в тех же видах совершил самовольную отлучку. Он сознавал, что играет с огнем, но думал, что уход «до веселой вдовы» из полка, выведенного в резерв, не может для него окончиться чересчур плохо, а тюрьма или штрафная часть казались ему тихой гаванью.
Казарян не любил держать в тени своих побед, он умел с тонким искусством, не слишком греша против чувства скромности, открыть начальству глаза на выигрышную сторону своих занятий. Делом Мамчака стала усиленно интересоваться прокуратура фронта. Уже говорили о возможном дне этого процесса. Казарян штудировал обвинительную речь, в Георгиевской ожидался приезд представителя фронтовой юстиции, и вдруг — крушение.
Да, это было крушение! И, пожалуй, самое тяжелое за всю удачливую жизнь Казаряна.
Взбежав по гулкому крыльцу, Елизарьев быстро прошел переднюю половину дома, служившую приемной Кормщикова, и, козырнув поднявшимся при его входе солдатам, открыл дверь. В пелене папиросного дыма различил
