пакет.
— Хм, — удивился директор, внимательно оглядывая храбреца. — Не твой он?.. Я спрашиваю о табаке…
Роскин молчал.
— Чей табак?
— Может, Роскина, а может, и не Роскина… — принялся размышлять вслух Андрейка.
— А если определеннее?
— Табак принес я, — неожиданно для всех признался Роскин.
— Так ли это? — недоверчиво покосился на него директор.
Но Роскин, охваченный непонятным для ребят восторгом самопожертвования, цепко держался за свое признание и был отправлен домой до обсуждения всей этой истории на педагогическом совете.
Из учительской он вышел, высоко задрав голову. Герой! То-то будут теперь судачить ребята… Единственный сын Марии Вячеславовны Роскиной, инженера-строителя, он купался в безотчетном слепом материнском благоволении, был повелителем в доме и покорным плебеем в кругу сверстников. Он рос тихим непротивленцем, кротко сносившим обиды и тумаки. Ребята не любили его.
А теперь? О, теперь его уже нельзя будет упрекнуть в недостатке товарищества!
Дня через три Тузенбах отправился к Роскину. Тот сидел за столом и плакал. На вопрос гостя Роскин сказал, что вчера утром скорая помощь увезла мать в больницу.
— Приступ… Сильно плакала. — Он мазнул по глазам ладонью. — Картошки хочешь?
Какая тут картошка!
В тот же день Тузенбах признался директору, что табак принес он.
…Об этой истории и рассказал Рукавицын семиклассникам.
— Отец Роскина пал смертью храбрых… — говорил он в притихшей комнате. — Сейчас ваш товарищ едва не лишился матери. Кто выиграл от нечестности Торговникова, поддержанной круговой порукой?
После собрания Мостовщиков остановил и коридоре Тузенбаха и, подойдя к нему вплотную, презрительно кинул:
— Эх ты, цуцик!
А вечером в усадьбе № 25 по улице Щетинкина собралась «шестерка». Тайное совещание проходило в старом сарае и продолжалось не менее получаса.
На следующем допросе ребята рассказали Петрову, «как все было на самом деле». Арестованный в тот же день шофер II класса Потапов признался, что кража арбузов из хранилища горпищеторга была совершена им.
Вот некоторые подробности.
Потапов, именуемый и ребячьем кругу дядей Лешиком, был их кумиром. Он носил «настоящий капитанский» китель из тонкого черного бостона с дорожками золотых форменных пуговиц. Его крепкие руки, холеная каштановая борода, длинная прямая трубка и особый непередаваемо приятный запах хорошего «морского» табака твердо указывали на то, что дядя Лешик мог бы водить что-нибудь и посолиднее, чем обыкновенная трехтонка. Взрослея, мальчишки поняли, что китель, табак и борода были выражением слабости Потапова к форсу и шику, но любимцем двора он оставался и после этого огорчительного открытия. Некоторое время дядя Лешик водил красный автобус, потом машину такси, а с лета 1955 года перебрался на самосвал. Говорили, что он работал на строительстве Новосибирской ГЭС. Ребята бывали на песчаной косе, видели богатыри-самосвалы, наперебой, с горящими ушами, спорили, увезет ли такая машина «за один пых» контору строительного участка, и только потому, что они так спорили, фигура дяди Лешика становилась особенно значительной.
По воскресеньям мальчишеский любимец выходил во двор с баяном, еще на лестнице наигрывая веселую польку, и чуть пьяненький, улыбающийся, устраивался с ребятами в холодке, по обыкновению на дощатом скате кочегарки.
— Сормовскую, — летело со стороны.
— Варяга.
— Подгорную.
Дядя Лешик жмурился в довольной улыбке.
В одну из таких встреч Потапов предложил:
— А что, ребята, не махнуть ли нам на Обь…
— Зачем, дядя Лешик? Вода-то холоднючая.
— Полежим на солнышке… А может, какой храбрец и купнется…
Все оказались храбрецами, и через час, трясущиеся, с серыми лицами, мальчишки из дома № 25 роились вокруг дяди Лешика, степенно посапывавшего своей знаменитой трубкой. Он лежал под сосной, закинув руки за голову.
— Поедемте, ребята, за арбузами, — ленивым голосом предложил он.
И так как никто не ответил, повернулся на бок.
— Ну, как ты, Еза?
Еза Кузнецов благодарно расхохотался — очень смешная шутка, — но практичный Поскотин, обжора и лакомка, спросил на всякий случай:
— А вы ели, дядя Лешик, семипалатинские?
— Вот-вот, — семипалатинские…
Потапов поднялся, кинул через плечо старое одеяльце и, осторожно ступая крепкими ногами, пошел к машине. Оделся. Крутнул ручку.
— А ну, братва, в кузов!
Используя дружбу ребят, опытным, дважды судившийся вор поставил дымовую завесу. Но поезд следствия, поддержанный дружными усилиями педагогов и школьников, пробился через пелену дыма, и приговор суда открыл истину. Потапов был строго наказан, а пионеры и комсомольцы школы вновь говорили о настоящем и ложном товариществе.
О шелухе и плесени
В перерыве партийного собрания зашла как-то речь о психологии судьи.
Я рассказал такой случай. В народном суде 2 участка г. Иркутска мне довелось однажды председательствовать по делу ломового возчика, обвинявшегося в хулиганстве… Этакий громила: широкие, несколько покатые плечи, голова чуть ли не с самовар, кулаки — пудовые гири. Под изрядным хмельком этот дядя вломился в чужую квартиру, предварительно сняв с петель дубовые парадные двери. Через пять минут все валялось на полу: шкафы, трюмо, тумбочки, а в открытое окно летел на улицу гусиный пух из семейной перины. При задержании хулиган обезоружил милиционера, связал его и, выскочив на улицу, поднял стрельбу и стал срывать с женщин шляпки и береты… А на суде вдруг расплакался.
В просторной парусиновой рубахе без пояса, в широких приисковых шароварах, тихий и скромный, он стоял перед судьями с видом провинившегося ребенка и тер глаза кулаками.
В совещательной комнате столкнулись два мнения: один заседатель — старый пенсионер — предлагал лишить хулигана свободы на пять лет, другой же, тронутый раскаянием преступника, настаивал на исправительно-трудовых работах. Я тоже был взволнован. Раскаяние хулигана мне казалось сердечным, искренним. Словом, после недолгого, хотя и горячего совещания мы решили наказать подсудимого лишением свободы на два года.
А финал был таков: когда я огласил приговор, лицо осужденного просветлело, и, обращаясь ко мне, он грубо спросил, даже не спросил, а крикнул: — «Сколько говоришь? Пару лет? Правильно, граждане судьи! — не нескрываемым ликованием хмыкнул, хлопнув себя ладонями по ляжкам. — Мне эти два года — как к теще на блины съездить! А ты… — он повернулся к стоящему у окна часовщику, — ты, часовой механизм, теперь жди: я тебе еще не одну перину вытряхну!..»
Эта перемена в нем произошла так внезапно, что судьи растерялись.
— Вот вам и психология, — заключил я.
— А вы, дорогой, побольше контролируйте свои чувства и потрезвей оценивайте факты, — строго сказал кто-то и тут же спросил у стоявшего поодаль Елизарьева: — Так ведь, Николай Александрович?
Елизарьев улыбнулся:
— А есть ли нужда в моих подтверждениях… Признаться, и у меня была подобная оплошность. Впечатление о подсудимом, полученное в суде, одержало однажды верх над впечатлением о том, что он сделал. Ну и последовала ошибка… Я думаю, что в нашем
