деле надо помнить хороший совет Дзержинского: имейте горячее сердце и холодный разум. Раскаяние подсудимого смягчает вину, но ведь в нем надо убедиться! И кто же позволит нам переносить в приговор свои мимолетные антипатии и симпатии? Решающим должно оставаться то, что подсудимый сделал там, на месте преступления, чем и как он повредил общему благу, и лишь потом, во-вторых, мы оцениваем с вами, как он впоследствии отнесся к своему преступлению.
Перерыв истек. На партийном собрании начались прения. Я сидел за низким столиком против Елизарьева. Он писал быстро и сосредоточенно — готовился к выступлению. Неожиданно я заметил перед собой четвертушку бумаги. На ней была написана только одна фраза: «А вы добились отмены своего приговора?» Я не сразу объяснил себе, откуда взялась эта странная записка, но, глянув на Елизарьева, улыбнувшегося одними глазами, понял, что наш прерванный разговор продолжается. Я ответил «нет» и вернул записку Елизарьеву. Он прочел и спросил шепотом:
— Зеленая молодость?
Я утвердительно кивнул головой.
Да, в ту пору я был еще очень зелен. Иначе — что могло бы помешать мне исправить приговор?
Ведь мы, советские судьи, не стеснены и не связаны чужой волей и чужими желаниями. Нам не надо потрафлять чужому мнению. Мы говорим вслед за Добролюбовым: «Всякий, кто поступает против внутреннего своего убеждения, есть жалкая дрянь и тряпка…»
«Я никогда не вступал в сделку со своей совестью», — говорил мне один судья-сибиряк, посвятивший советскому правосудию долгие годы своей жизни. Мы делаем все, чтобы хорошо рассмотреть дело. Но если судья ошибся и если он понял потом, что произошла ошибка, — что делать?
«Просить вышестоящий суд об отмене приговора», — говорит Елизарьев. И он — прав. Это и есть сознание своего долга, это и есть деятельная самокритика — добиваться отмены приговора, вынесенного твоим разумом, сердцем, волей, скрепленного твоей подписью, как только ты убедился, что совершил ошибку.
А если судья старается скрыть свою ошибку, упорствует в своей неправоте с единственной целью — защитить свою непогрешимость, что это — как не взгляды, отмеченные печатью старого, пережитки, предрассудки прошлого, — та самая нравственная шелуха, плесень, с которой обязан бороться советский суд.
Мне вспоминается один наш разговор с Елизарьевым.
— Сознайтесь, что, помогая новому, мы могли бы делать больше, чем делаем, — сказал он.
— Что вы имеете в виду?
— А вот что… В Лос-Анжелосе каждые пять минут и семь секунд совершается одно убийство. У нас, к примеру, в нашем городе, как и вообще во всей стране, убийство — явление очень редкое… А кражи? Жизнь становится лучше, люди становятся лучше — краж становится меньше. Преступность у нас сокращается. Но ведь надо, чтобы ее не было вовсе. А это значит — вести беспощадную войну с пережитками и предрассудками. Широкую, всеобщую войну, если хотите… Наши суды ведут эту войну. Но порой мы ограничиваем свою задачу воздействием только на подсудимого. А свидетели? А потерпевшие? Разве они всегда свободны от шелухи прошлого? А благотворное воздействие на аудиторию?
Я приведу случай, который может показаться анекдотом. К бакалейному киоску подходит человек артистической внешности — в руках скрипка, конечно, в футляре. Покупает папиросы. Закуривает. И вдруг спохватывается — забыл дома деньги. Продавец возмущен. Но покупатель рассыпается в извинениях и просит принять скрипку в качестве залога. «Принесу деньги — вернете». Уходя, предупреждает: скрипка редчайшая, Страдивариус, стоит тысячу рублей… Через какое-то время появляется новый покупатель: «Ах, скрипка! Что стоит?» Продавец отвечает: «Не продажная». Но покупатель настаивает: он-де крупный скрипач — называет имя — и хотел бы… Словом, просит показать инструмент. Продавец уступает. Открыв футляр, покупатель округляет глаза от восхищения и тут же предлагает киоскеру деньги, скажем, — пять тысяч. «Продайте, прошу вас». Киоскер — продувная бестия. Он моментально прикидывает: куплю у того за тысячу, продам этому за пять, — и просит настойчивого покупателя зайти за скрипкой к вечеру. Когда же является хозяин скрипки, чтобы заплатить за папиросы, киоскер покупает у него скрипку и ждет вечера. Дальнейшее понятно.
— Мошенничество?
— Да. Покупатель, разумеется, не приходит… Скрипчонка оказывается бросовой, она не стоит и двадцати рублей. «Артисты» же — и первый и второй, как устанавливает потом следствие, — мошенники, приятели, а вся эта история — ловкий трюк, игра на психологии. Вот и решайте теперь, кто же киоскер? Потерпевший? Да, он выступает в процессуальной роли потерпевшего. И о ведь потерпевшим-то он стал лишь потому, что ему не удалось стать преступником! А он хотел им стать: хотел спекульнуть, нажиться. Значит, судьи не могут просто защищать подобного потерпевшего. Наказывая мошенников, они обязаны воздействовать и на этого субъекта! Поскоблить его и почистить.
— И что же вы сделали? Речь, по-видимому, идет о действительном деле?
— Киоскер был привлечен к дисциплинарной ответственности… Несмотря на то, что он был «потерпевшим», он потерпел еще раз…
Конечно, главное — подсудимый. Его роли посвящается весь процесс. Как и всегда, мы решаем судьбу этого человека, исходя из задачи: воспитывать и наказывать. Но можно ли пройти мимо пережитков старого, если они замечены за другими людьми? Ведь суд иногда сталкивается с такими фактами, когда не только подсудимый, но и свидетели, и потерпевшие, а по гражданским делам и истцы, и ответчики поступают порой плохо, когда они уличаются во лжи, в стяжательстве, в желании урвать у государства, когда эти люди пренебрегают товариществом, зажимают критику, пьянствуют, пресмыкаются перед начальством и так далее и тому подобное… Что делать с ними? Скоблить, мыть, драить!
— Есть у нашего суда одна драгоценная особенность, — заключает Елизарьев, — мы судим прошлое, старое, расчищаем дорогу в будущее, дорогу к коммунизму. Если там, ли рубежом, в капиталистическом мире, судьи от денежного мешка тщетно пытаются рубить полные сил побеги будущего, то мы выкорчевываем худую траву, злой татарник, острец, старые гнилые пни. В этом — источник силы и правоты нашего суда.
ТРИ ДНЯ В СТАНИЦЕ
Дело обращено к доследованию
Штаб армии прибыл в Георгиевскую на рассвете. А в половине седьмого, когда в лозняках над лиманом еще можно было видеть солдат, тянувших связь к штабу, в трибунале зазвонил телефон. Елизарьев снял трубку.
— Будете говорить с пятым, — услышал он негромкий голос порученца члена военного совета, и тотчас же знакомый голос генерала властно спросил:
— Разместились?
— Так точно, товарищ пятый.
— В таком случае попрошу ко мне. Посылаю ординарца…
Елизарьев не успел приготовиться и собрать бумаги, как во дворе гулко стукнула автомобильная дверца и в хату, лихо козырнув, ввалился старшина Прокопенко.
— За вами, товарищ майор!
…Машина качнулась и поплыла по улице, разбрасывал щедрую
