внезапно при полной тишине и вовсю хозяйничала теперь на улице.
«Тем более не приедет, — решил я о Ларионове, — его и в хорошую погоду из кабинета не вытащишь».
Но я очень хотел, конечно, чтобы он приехал.
Я не видел теперь и малейших оснований для отказа Бурову в его иске о восстановлении на работе. Больше того, я был возмущен поведением Ларионова. Совесть побуждала меня признать этот иск. Но мог ли я это сделать? В доверенности заводоуправления не было сказано, чтобы я имел право отступить от воли администратора. Больше. Я был связан прямой категорической директивой Ларионова — «Проиграйте все дела, но это надо выиграть!» Где же выход? Наиболее резонным решением было поехать и уговорить его согласиться с иском Бурова, но я хорошо видел, насколько наивной и несбыточной была такая затея.
Оставалось ждать Ларионова — пусть сам отстаивает свою линию. Но время шло, ни Ларионов, ни другие представители предприятия не появлялись, и я решил отвести себя, позвонив об этом в заводоуправление. На мой звонок отозвался коммерческий директор, он почему-то довольно спокойно принял мою «отставку» и обещал тотчас же «передать портфель» другому.
И вот примерно через полчаса в судебном зале показался толстый спокойно-добродушный человек в очень просторном парусиновом костюме.
— Сюда, кажется, — громко сказал он, нисколько не смущаясь тишиной и официальностью судебного зала.
Это был Матушкин, ответисполнитель одного из отделов заводоуправления, великий службист и великий умелец находить тайную тропу к самому черствому начальническому сердцу. Он явился с форменным мандатом и должен был выступать вместо меня.
Собрались свидетели, и процесс возобновился. Я остался в зале. Нетрудно понять, что я был захвачен перипетиями этого процесса, — это были моя первая самопроизвольная «отставка» за долгие годы работы юрисконсультом.
Появился вскоре и Ларионов, — мое предположение оказалось ошибочным.
Опускаю мелкие подробности и перехожу к речи Бурова — той, которую он хотел произнести в лицо Ларионову. Начал он с того, что директор, по его мнению, не видит в себе недостатков, не прислушивается к людям и что успехи и недостатки завода он измеряет не государственными, а личными масштабами: «узко и криво». Когда Буров закончил, председатель попросил его сообщить суду конкретные факты, на которые он опирается, добавив, что общие выводы суд сделает сам.
Буров перешел к фактам.
Факт первый. В многотиражке завода была напечатана басня под названием «Крот-перестраховщик». Басню писал Буров, но своей фамилии под ней не поставил. Художник нарисовал к этой басне хорошую карикатуру, и, видимо, поэтому у витрины сразу же собрался народ. В толпе стали называть имя Ларионова. В тот же день Ларионов при встрече с Буровым дал ясно понять ему, что он знает, кто автор басни, и не потерпит подобной критики.
Факт второй. Через месяц Буров выступил с критикой руководства на производственном совещании. Он говорил, что радоваться выполнению плана заводом наивно, так как план явно занижен. При этом он привел такие данные. В октябре прошлого года на общезаводском стахановском слете было сделано много ценных, деловых предложений. Исполнение этих предложении открыло бы перед заводом большие производственные возможности. Внешне Ларионов был на стороне новаторов, он жал им руки, обещал поддержать их почин, но слет закрылся, и обо всех предложениях забыли. На производственном совещании Буров поднял также вопрос об антигосударственной практике. Он рассказал о нескольких случаях, когда по распоряжению Ларионова складские помещения завода переполнялись ненужными деталями. Ларионов, присутствовавшим на совещании, не ответил на эту критику. Но на другой день он неожиданно появился в плановом отделе. «Существует критика, и существует крик, Владимир Алексеевич, — подчеркнуто громко сказал он в беседе с начальником отдела. — Критика помогает делу, а крик портит людям кроль и дело губит». Когда директор ушел, Владимир Алексеевич сказал Бурову: «Плохи ваши дела — директор готов съесть вас с потрохами».
Ларионов несколько раз прорывал речь Бурова, выкрикивая с места:
— Демагогия! Ложь!
В конце концов Елизарьев вынужден был сделать ему строгое предупреждение.
После второго, на этот раз короткого перерыва директору завода задавал вопросы прокурор.
— Остаются ли сейчас — после того, как суд допросил всех свидетелей и подробно разобрал дело, — остаются ли и сейчас в силе указания, которые были даны юрисконсульту: не признавать заявленного Буровым иска?
— Да, остаются, — подтвердил Ларионов.
— Считаете ли вы критику Бурова правильной?
— Частично — да.
— Хорошо. Попробуем теперь разговаривать с помощью наглядных пособий. — И прокурор, раскрыв портфель, извлек из него две металлические детали Они выглядели как слон и моська. Одна из них была велика и довольно примитивна по устройству, другая — мала и сложна.
— Для бесперебойной работы вашего предприятия вам крайне нужна вот эта малютка, — прокурор подбросил на ладони маленькую деталь. — А завод металлоконструкций предлагает вам вот эту. — Он постучал по большой детали. — И хотя вы не испытываете в ней нужды, вы ее берете. Зачем? Впрок? Так ведь?
Ларионов молчал.
— Подведем итоги. Вы завалили свои склады вот этой великан-деталью и в тоннах имеете сейчас металла больше, чем вам потребно для программы. А вот февральского плана не выполнили. Тут, надо думать, много причин, но в их числе — и отсутствие нужной вам до зарезу вот этой детали-малютки… Заводу металлоконструкций выгоднее, разумеется, делать большую и примитивную деталь, чем маленькую и сложную. Своей нетребовательностью вы поощряете этот завод к выполнению плана только по тоннажу, а не по ассортименту… И смотрите, что получилось: вы не справились с заданием потому, что ваши склады завалены вот этой громоздкой деталью, а где-то и кто-то не выполнил своего плана из-за ее отсутствия. И думаю, это вполне понятные вещи.
…Я не буду говорить о судебном решении по иску Бурова. Оно было таким, каким должно было быть. Я лишь скажу о частном определении… Частное определение обычно выносится не по главному, а по второстепенному вопросу. В нашем случае главным вопросом был вопрос об увольнении инженера Бурова с работы. Но ходом вещей центр тяжести переместился на другие вопросы. И вот частное определение суда прозвучало куда значительней, чем основное судебное решение. Суд определил: за очевидный зажим критики и за антигосударственное отношение к делам предприятия привлечь директора завода Ларионова к уголовной ответственности.
— Так я «проиграл» это дело, — закончил свой рассказ юрисконсульт. — В соответственной графе моего статистического отчета следовало теперь поставить единичку «проигрыша». Но вы понимаете, какая это нелепость?! Впрочем нелепостью надо считать и это выражение: «проиграл дело», «выиграл дело»…
Круговая порука
Шестеро мальчишек — Приходько, Рублев, двое Мостовщиковых и Поскотин — «произвели набег» на временный склад горпищеторга, сколоченный на живульку из
