трио закончилась домашним миром.
Но это была только версия. Ни органы предварительного расследования, ни суд не нашли для нее твердой почвы. И поэтому Старовойтов не был удовлетворен судебным решением по делу Толоконниковых. Он считал, что язва была удалена не полностью.
У наших судей есть одна давняя традиция — бывать друг у друга на публичных процессах. Судья приходит к судье, и это становится взаимной школой.
По декабрьскому плану мне предстояло побывать на процессе у Елизарьева. В ожидании «громкого» дела я несколько раз откладывал свой визит и, вот — звонок:
— Приходите! Начинаем дело Борисоглебской.
— Ваша фамилия? — спросил Елизарьев.
— Борисоглебская.
— Имя, отчество?
— Екатерина Васильевна.
Ответы звучали негромко, спокойно.
Ни манерности, ни наигранного кокетства. В тоне ее угадывалось сознание правоты, невиновности, и это подогревало мой интерес к обвинению.
«Что это? Распутывание старого «хитрого» узелка — спекулятивных махинаций Толоконниковых, соучастие и совиновность подсудимой в этих махинациях или же новое дело, новое преступление?»
Началось чтение обвинительного заключения, и я тотчас же ответил себе: «Новое!»
Елизарьев читал:
«…Борисоглебская Екатерина Васильевна, работая в качестве продавца продуктовой палатки № 6, неоднократно обвешивала покупателей. Так, 16 октября при отпуске товаропродуктов работнице пригородного совхоза Шмаковой она не довесила 29 граммов сосисок, 45 граммов волжского сыра и 22 грамма зельца. На другой день, 17 октября…»
Таким образом, подсудимая обвинялась по ст. 128-в УК РСФСР.
Но чтение продолжалось:
«Используя государственную вывеску, Борисоглебская по спекулятивным ценам продавала лавровый лист, приобретаемый ею на стороне, что подтверждено фактом обнаружения в ее продуктовой палатке газетного кулька с лавровым листом весом в 28 граммов и картонного ящика из-под лаврового листа объемом 50×30×25 см, а также свидетельством гражданки Иконниковой, удостоверившей перед следствием, что она действительно покупала у обвиняемой «порцию супового листа, уплатив за него пять рублей».
«Спекуляция? — с удивлением вслушивался я в слова Елизарьева. — Спекуляция лавровым листом? А где же панбархат?»
— Понимаете ли, в чем вас обвиняют? — спросил Елизарьев, и хотя в зале было очень тихо, я не смог разобрать, что именно ответила подсудимая.
Последовал новый вопрос:
— Признаете ли себя виновной по первому пункту обвинения?
И опять вместо ответа что-то глухое, невнятное. Подсудимая боялась определенности.
— Повторяю, признаете, ли себя виновной в обвешивании покупателей? Да? Нет?
Подсудимая по-прежнему не говорила ни «да» ни «нет», она просто говорила, рассказывала о том, как ей привезли однажды большую партию сосисок, как она перевешивала их, заняв килограммовую гирю в соседнем киоске, воспроизводила осанку и голос возчика, будто сказавшего: «Да скорей ты, кулема!»
— В таком случае в судебном протоколе будет записано, что на коренной вопрос следствия ответа не последовало, — сказал председательствующий.
— Почему это? Невиновная я — и в обвешивании и в спекуляции.
Через час-полтора, раскуривая в коридоре папиросу, я заметил в дверях зала сухощавого человека средних лет в кожаном реглане и в белых бурках, затейливо зашнурованных по голенищу красным кожаным ремешком.
— Ну, теперь я спокоен, — кинул он через плечо шедшему за ним черноволосому парню, — этих судей Катька обдурит в два счета!..
— Тсс… — парень перевел на меня тревожно-внимательные глаза.
— Ерунда! — усмехнулся идущий впереди и, чиркнув спичкой, поднял огонек к лицу приятеля. — Прикуривай!..
«Кто он, этот наглый франт? — думал я, возвращаясь на свое место. — Душеприказчик Борисоглебской? Нет? Откуда в таком случае ему известно, что подсудимая виновна…»
Судебное заседание длилось долго, но закончено не было, и Елизарьев объявил перерыв до утра.
До начала суда оставалось не больше десяти минут. Елизарьев, народные заседатели, эксперт-товаровед, адвокат, секретарь и я — «негласноревизующий» — собрались в кабинете народного судьи. Ждали прокурора. Я сидел с Николаем Александровичем на диване и негромко выкладывал ему свои впечатления о процессе. Заседатели — тоненькая молодая женщина в темно-зеленом мундире финансиста и степенный старик, с бородой елочного деда, мастер школы ФЗО, — не садясь читали у стола свежую газету. Адвокат что-то писал, пристроив папку на подлокотнике кресла, эксперт и секретарь перебирали бакалейные кульки с вещественными доказательствами.
В дверях показался Носов.
— Новые обстоятельства. Николай Александрович! — сказал он, входя и протягивая руку Елизарьеву. — Буду просить о доследовании дела.
— Даже? И легко ли это твоему прокурорскому сердцу? — шутливо отозвался Елизарьев.
— На этот раз легко. — Носов улыбнулся со значительным видом, разматывая толстый шерстяной шарф, и, повесив пальто, оживленно спросил: — Какие последуют приказания?
Как только председательствующий объявил судебное заседание открытым, прокурор поднялся из-за своего столика и заявил ходатайство.
— Прежде чем изложить свою просьбу, я прошу суд выяснить у подсудимой, знает ли она Подолякина.
Борисоглебская ответила утвердительно, добавив, что Подолякин — это ее фактический муж и что в настоящее время он находится в зале суда.
После этого прокурор сформулировал свою просьбу.
— Подсудимая категорически отрицает свою виновность в спекуляции, — сказал он, — уличается же она в этом показаниями Иконниковой и вещественными доказательствами — щепоткой лаврового листа и картонным ящиком. Чтобы яснее представить эту часть обвинения, я прошу допросить в качестве свидетеля присутствующего в этом зале гражданина Подолякина, человека, жившего под одной крышей с Борисоглебской. Я думаю, что ему известен образ ее жизни.
Я не удивился, когда перед судьями за небольшим парапетом свидетельской трибуны поднялась сухощавая фигура в кожаном реглане. Я уже догадывался, кто такой Подолякин. Теперь он стоял, не шелохнувшись, держа руки в косых нагрудных карманах, чуткий и, как мне казалось, безбоязненный.
Первым допрашивал прокурор.
Однако начал он не с Подолякина, а с Борисоглебской.
— Попрошу ответить на несколько вопросов, — обратился он к подсудимой. — Первый. У вас было изъято шесть писем и в их числе вот это, начинающееся: «Добрый день, веселая минута!» — Носов показал письмо. — Кто вам писал его?
— Подолякин, — с оттенком беззаботного простодушия ответила Борисоглебская, — но в этом письме один приветы и поклоны.
— Вопрос второй. Несколько дней назад, а если говорить точно, пятнадцатого декабря, — прокурор проверил себя, глянув на узкий испещренный записями прямоугольник бумаги, — да — пятнадцатого, вы были доставлены в суд на подготовительное задание и проходили из коридора вот здесь, через этот зал, и затем вон туда, в совещательную комнату. Не заметили ли вы тогда на известковой стене коридора надписи, сделанные оранжевым карандашом?
— Когда идешь с провожатыми, — Борисоглебская показала рукой справа и слева, — не особенно любопытствуешь.
Носов порылся в портфеле и достал крупную глянцевую фотографию. На светлом, слегка рябоватом фоне темнела четкая вязь — «Катышь, не робей!»
— Читайте!.. Вас зовут Екатериной. В письме Подолякина из строки в строку повторяется имя Катышь.
— Может, и видела… Не помню.
— Следующий вопрос. В момент обыска вы пытались выбросить в форточку вот этот
