объективно верна.
Я огорчался за Андреевых, но верил в хороший исход всей этой истории.
На следующий день я застал Ивана Поликарповича у Елизарьева. Он сидел на подоконнике, в расстегнутой украинской рубашке, хмурый, обескураженный.
— Вот смотрите, — кивнул Елизарьев в сторону Старовойтова. — Не хочет признавать ошибок. — И пояснил: — Я вижу в деле о разводе Андреевых два промаха. Первый — мой. Я посоветовал Ивану Поликарповичу пригласить сразу обоих супругов. Это, конечно, ляпсус. Второй — Ивана Поликарповича. Он не так, как надо, беседовал с Андреевым…
— Э, да что там… — Старовойтов возбужденно прошелся по кабинету. — Разговор, действительно, сложился не так, но что касается одновременного вызова…
— Не спорь, не спорь, Иван Поликарпович… Мы не учли одной важной особенности этого дела. Ведь здесь — и с одной, и с другой стороны — оскорбленные чувства. Андреевы, сохраняя друг к другу привязанность, переживали и переживают обиду, горечь, разочарование и конечно же оба чувствуют себя оскорбленными. И каждый считает себя правым. Ясно, что Андреев явился к тебе весь в колючках, словно ощетинившийся еж… И его и ее раны еще свежи, их примирению мешает преувеличенная гордость, а также и те другие чувства, о которых я уже сказал. Согласись, Иван Поликарпович, что все слова и все жесты Андреева, которыми он выражал во время беседы свое отношение к браку, были обращены не только к тебе, а прежде всего к ней, к жене. Он отвечал на твои вопросы, но делал это не для себя, а для нее. Он продолжал свой спор с ее эгоизмом… — Елизарьев замолк и, поднявшись со стула, заговорил тише, сдержаннее: — Я согласен, Иван Поликарпович, что дело еще поправимо. Надо настроить Андреева на раздумье. А это можно сделать лишь с глазу на глаз. И мне кажется, что говорить с ним должен теперь не ты и вообще не судебный работник, а кто-то другой, человек очень ему близкий. С этого, пожалуй, и следовало бы начать… — Елизарьев повернулся в мою сторону: — Ну, а как вы думаете?.. Садитесь. Будем советоваться.
«Совет» длился около часа.
Старовойтов рассказал об одной любопытной подробности, которой я не мог заметить со своего места.
— Уходя, — рассказал он, — Андреева обронила нечаянно пакетик с фотографиями. Карточки рассыпались по полу, и она, смущенная, стала подбирать их. Муж в это время уже уходил, он был у самой двери. Но когда увидел, что жена что-то собирает, остановился — и как он глядел на эти карточки!.. На одной из них — мальчик, сын. Отец стоял, не двигаясь, пока жена его не собрала все фотографии. И я подумал, что эта его привязанность, может быть, и есть то главное, что вернет его к семье… Именно ее и надо использовать для примирения. Как главное, я хочу сказать…
Елизарьев не согласился.
— Нет, Иван Поликарпович, не прав ты. Если вернуться в семью его заставит лишь одна любовь к сыну, то совместная жизнь Андреевых возобновится ненадолго. Главное — в нем, в Дмитрии. И поэтому надо убедить его, что его жена, в сущности, хороший человек, что ее недостатки исправимы, причем исправимы с его помощью, и не грубостью, а вниманием, уважением… А привязанность к сыну — это лишь наш союзник…
Мы пришли к общему решению о предстоящем процессе и о подробностях самого дела проинформировать партком железнодорожного депо, где работал Андреев. Посоветоваться — и посоветовать.
— Пускай пошлют к Андрееву хорошего товарища, — заключил Елизарьев, — партийного или беспартийного, все равно. Но такого, которого Андреев уважает. И попросят этого человека, пусть он пойдет к Андрееву и поговорит с ним по-настоящему, по-отцовски и пусть скажет ему то, что найдет нужным. Важно, чтобы этот человек обладал непререкаемым моральным авторитетом в глазах Андреева и чтобы он хотел, сердечно хотел помочь ему…
Сразу же после этого Старовойтов поехал в партком железнодорожного депо.
— Может, на суде побываете? — предложил мне Елизарьев.
Двери, ведущие в зал судебных заседаний, были открыты. Оттуда слышался еле различимый говор публики. В ожидании суда я прохаживался по коридору.
Около двенадцати в глубине коридора показались две женские фигурки, с особой отчетливостью вырисовывающиеся на белой тупиковой стене, которая с улицы, через распахнутую дверь, была освещена солнцем. Когда обе женщины приблизились к залу заседаний, в одной из них я узнал Андрееву.
Заглянув в зал, она обернулась к своей спутнице и тихо сказала:
— Здесь…
Я понял, это относилось к Дмитрию.
На суде Андреева подтвердила, что она, как и прежде, просит о расторжении брака.
— А что скажете вы? — обратился Старовойтов к ее мужу.
— Пока я не могу сказать вам ничего определенного. Я не могу ни примириться, ни отказать в примирении… Я должен узнать сначала, как смотрит… — Он запнулся, не зная как назвать Вареньку. — Как смотрит моя жена на свою роль в нашей ссоре. Я осуждаю себя за грубость, но я не уверен, осуждает ли она себя за мещанство, за эгоизм…
— Скажите, а вы не видите этого эгоизма и в своих поступках? — спросил Старовойтов. — И, в частности, в том, что вы немедленно порываете с человеком, который нуждается в вашей поддержке? Ведь тот, кто бросает тонущего в реке, — я здесь сильно утрирую, — тот не очень-то вправе укорять в эгоизме других.
— Я прошу вас раньше поставить мои вопрос перед… — Андреев снова запнулся, — перед истицей. О себе я скажу позже.
Андреева поднялась.
— Я… я… — ее душило волнение, и она замолкла, не отрывая от судей тревожного взгляда.
— Ну хорошо, успокоитесь… — сказал Старовойтов. — Я уверен, истица и сама поймет, что желание удержать мужа от хорошего поступка и тем оставить без защиты избиваемую женщину, только бы не повредить себе, своему благополучию, — это плохо, это чуждо нашим людям… Что еще скажете, Андреев?
— Я… У меня… — нерешительно заговорил Андреев. — Я прошу отложить дело. Я хочу сам поговорить со своей женой.
— Вы не возражаете? — спросил судья молодую женщину и, не получив ответа, — Андреева все еще не могла прийти в себя, — стал совещаться с заседателями.
— Дело слушанием откладывается, — объявил он.
Прошла неделя. Я снова сидел в кабинете Старовойтова. Зазвонил телефон.
Утомленный процессом по сложному делу, Старовойтов вяло, с неохотой снял трубку.
— Слушаю. Кто говорит? — спросил он угрюмо. — Вы, матушка, не туда, наверное… Суд это… Да, да, Старовойтов… Как? — Старовойтов неожиданно оживился. — Ну, ну, рассказывайте… слушаю… Так, так… Поздравляю, голубушка Варвара Николаевна, от души поздравляю!..
Разговор был довольно долгим. Наконец, Старовойтов положил трубку и подняв на меня счастливые глаза.
— Хорошо!
— Что хорошо, Иван Поликарпович?
— Да живут они снова вместе — вот что! Андреевы — ну, помните?
