и сблизилась с Андреевым. У них началась хорошая дружба, а через год она уже носила его фамилию.
Андреевы поселились отдельно от Варенькиных родителей. Окончив техникум, оба они переехали в другой город. Дмитрий работал в железнодорожном депо, мастером, Варенька — дежурным по станции. Когда родился сын, Андреева с головой ушла в домашние заботы и отдалилась от общественных дел, от комсомола.
Мелкие размолвки между супругами случались и раньше. В Вареньке начали говорить некоторые дурные качества — результат избалованности и скверного воспитания, но внешне семейная жизнь Андреевых протекала вполне счастливо. Разрыв произошел неожиданно.
Однажды, проходя по улице, Андреевы стали свидетелями отвратительной сцены: хорошо одетый мужчина, выкрикивая ругательства, бил женщину. Не колеблясь ни минуты, Дмитрий бросился на помощь к женщине, но в тот же миг ощутил у себя на груди руки жены — она цепко, с тревогой и решимостью держала его за рубашку. Он стиснул ее руки, пытаясь молча освободиться от них, но почувствовал ответную, еще большую решимость и удивленно, тихо сказал:
— Варя, пусти!
Толпа густела.
— Варя, пусти, — крикнул Андреев. — Ведь он бьет ее.
Он рванулся, но жена только сильнее вцепилась в его рубашку.
— Не надо, Митя… Зачем это тебе? Вон и милиционер уже бежит… — прерывающимся голосом уговаривала она.
И тогда, возмущенный поведением жены, он с силой оттолкнул ее от себя и бросил ей в лицо грубое и обидное слово.
Варвара Николаевна вернулась домой одна, а уже на второй день подала заявление о разводе.
— И это все, что вы кладете в основание вашего иска? — услышал я голос Старовойтова, когда Андреева закончила свой рассказ. — Достаточны ли эти мотивы, чтобы совершить такой серьезный поворот в жизни?.. — Подумав, он добавил: — И в вашей жизни, и в жизни вашего мужа.
— Разве этого мало? — в голосе Андреевой зазвучали недоумение и обида. — Я объяснила вам все… по порядку… Я пришла в суд потому, что он тяжко обидел меня… Он оскорбил меня… Когда он закричал, все повернулись к нам. И уже никто не смотрел на скандал — все смотрели на нас. Это было очень оскорбительно… Он никогда и никого не ругал. Он ко всем добр, он только одну меня посмел… Он только меня одну ненавидит… — Она отвернулась к шкафу, приподняв дрожащие плечи. — Нас соединяет теперь только бумага…
Я слушал и думал — сколько ума, такта, сердечности, опыта, долготерпения требует от судьи любое бракоразводное дело. Тот, кто просит о разводе, не всегда говорит об истинной причине, и судья должен увидеть ее, отбросив второстепенные, иногда мнимые, ложные мотивы и доказательства.
Я слушал Андрееву, и мне казалось сначала, что она не хочет сказать всего, утаивает какие-то важные факты, но потом это впечатление стало исчезать.
С нетерпением ждал я прихода ее мужа.
Наконец он пришел. Дмитрий сел где-то у дверей, и поэтому я его так и не увидел до конца разговора.
— Вы знаете, что ваша жена обратилась в суд с иском о расторжении брака? — спросил его Старовойтов.
— Да.
— И знаете, по каким основаниям?
— Догадываюсь.
— Дело назначено слушанием на двадцатое июля. Имеете ли ходатайства?
— Решительно никаких.
В голосе Андреева звучала гордая непокорность, неуступчивость и, пожалуй, нотки горячности и нетерпения. Казалось, он хотел сказать: «Не теряйте времени, товарищ судья, дело решенное!»
— Почему вы не заявляете ходатайств?
— Потому, что расторжение брака, если оно состоится, я буду считать правильным. Это подтвердит то, что уже произошло.
— Вы комсомолец?
— Да.
— Член партии?
— Кандидат.
— Советовались с кем-нибудь по этому вопросу?
— Не вижу необходимости.
— Вот как! А раньше, перед вступлением и брачный союз?
— Что, это уже суд? — резко бросил в ответ Андреев. — Я прошу отпустить меня. Никаких просьб у меня нет, кроме одной. Если хотите, я могу повторить ее.
Старовойтов промолчал. Он почувствовал, видимо, неверность взятого им тона — официального, если не сухого, — и постарался исправить положение.
— У вас нет вопросов к жене? — спросил он через минуту и, не дождавшись ответа, заговорил тихо, словно бы в раздумье: — Слишком легко вы, Дмитрий Иванович, ломаете то хорошее, что с добрым и радостным сердцем создавали и строили… Я плохо помню, как это сказано: «Все будет: слякоть и пороша, ведь вместе надо жизнь прожить».
— Я не знал, что судьи цитируют стихи.
— Теперь будете знать… Цитируют…
Пока шел этот разговор, Варвара Николаевна сидела безмолвно. Но как только судья сказал Андрееву: «Подумайте и вернитесь, ведь это самое правильное», — она порывисто поднялась с кресла:
— Не надо. Не уговаривайте его… Я прошу вас. — Голос ее звучал твердо.
Иногда говорят, что самые трудные дела — это те, в решении которых закон предоставляет суду наиболее широкие пределы. «От года до десяти лет». На чем, спрашивается, остановиться?
Решая бракоразводное дело, народный суд ограничен узкой задачей. Его вывод может быть только одним из двух: или он подтверждает состоявшееся в суде примирение супругов, или, напротив, констатирует, что примирение не состоялось. Третьего решения нет. И основная обязанность народных судей, как указано в одном из постановлений Пленума Верховного Суда СССР, «заключается в установлении мотивов развода и в принятии мер к примирению супругов». Окончательное решение о разводе может вынести лишь вышестоящий суд.
И это отнюдь не облегчает задачи народного суда. Напротив, она становится сложнее, ответственней.
Возвращаясь от Старовойтова, я долго думал о судебном дело Андреевых, деле трудном и сложном, которое вряд ли можно было разрешить по старым шаблонам.
И муж и жена просят об одном: о расторжении их супружеского союза. Собственно, супружеского союза уже нет. Между ними возникли и установились теперь новые отношения, отношения фактического разрыва, они не живут вместе, брак расторгнут де-факто. И вот оба они просят, чтобы, их новые отношении, отношения де-факто, стали бы узаконенными, стали бы отношениями де-юре.
Казалось, если обе стороны просят суд об одном и том же, то надо решить дело так, как они этого просят.
Но в этом случае такое решение было бы ошибкой.
«Чтобы правильно решить их судьбу, — думал я, — надо видеть дальше супругов, надо видеть их в будущем, причем одного и другого в отдельности. Видеть, какими они будут в случае расторжения брака и в случае отказа в его расторжении. Но всегда ли это возможно?»
Ни один судья не в состоянии воспринять супружеский конфликт с такой остротой, как сами супруги. Но нет ли в этом и хорошей стороны? По-видимому, есть! Судья избавлен от преувеличения теневых сторон событий, он не в плену субъективного, он свободен, трезв, на него не влияет психическая травма супругов, и поэтому воссоздаваемая судом картина
