документ. Узнаете? Паспорт на имя Сергеевой… Кстати, фотография почему-то отсутствует.
— Он оказался у меня случайно… И я боялась, — в голосе подсудимой зазвучала тревога.
— Последний вопрос. Откуда вам писал Подолякин?
— С какой-то кавказской станции.
— Зугдиди?
Подсудимая посмотрела на прокурора долгим неотрывным взглядом и вдруг залилась краской. Они поняли друг друга.
— Я все сказала… — произнесла она с тихим ожесточением.
В зале стало так тихо, будто все ушли. Аудитория не могла еще оценить скрытого смысла тех ходов, которые делал прокурор. Факты, о которых он спрашивал, были еще неуловимы в своем значении, но тон и напряжение всего этого допросного диалога, растерянность и ожесточение Борисоглебской говорили о том, что поведение прокурора не было праздной любознательностью. Люди видели, как завязывалась и нарастала крутая внутренняя борьба. На первых порах прокурор задавал невинные как будто вопросы, и подсудимая отвечала ему легко и охотно. Потом она делала это с раздумьем, будто вслушивалась в далекий смутный шум. Ее продолжали спрашивать, а она опять отвечала, но уже озабоченно, с тревогой, и вдруг замолкла, отвернув лицо.
— Мы уже говорили здесь с Борисоглебской об одной надписи на стене, — заговорил прокурор, обращаясь к Подолякину. — Не вами ли сделана эта надпись?
Свидетель промолчал.
— Только что я демонстрировал фотографию этого одобрительного послания. Теперь, если хотите, могу показать вам другую фотографию — фотографию текста вашего письма, — Носов потянулся к портфелю, — буквы, крошечные в натуре, увеличены до размера стенной надписи. По заключению эксперта-графолога, оба письма выполнены одной рукой. Таким образом, надпись оранжевым карандашом сделана вами…
— Разрешите отвечать? — спросил Подолякин. — Я не намерен кривить душой и на ваш вопрос отвечаю — да. Да, писал. И не трудно понять, почему… Я должен был ободрить… ее… Вы поспешили, товарищ прокурор, и с экспертизой, и с этим вот… длинным вопросом. Я бы и так сказал.
— Какого числа вы приехали в Новосибирск?.. Понятно. Значит, к тому времени Борисоглебская уже была арестована?
— Да.
— Откуда вы прибыли?
— С Кавказа, — поспешно и решительно отмстил свидетель.
— Точнее?
— Да там… — замялся Подолякин, волоча слова, — …какая-то маленькая станцийка.
— Зугдиди?
— Вроде она.
— Не знаете ли, кто такая Сергеева? — продолжал прокурор.
— Нет.
— Теперь попрошу вас послушать одно официальное донесение, которое я получил за час до настоящего заседания. Итак, слушайте:
«20 октября на станцию Новосибирск со станции Зугдиди Закавказской железной дороги, по багажным дорожным ведомостям № 626101 и 626285 от 28 сентября и 7 октября 1950 года, поступил багаж в четырех фанерных ящиках весом в 72 килограмма, в которых оказался лавровый лист…»
Прокурор поднял голову.
— Последний ящик отправлен со станции Зугдиди 7 октября, вы же оставили эту станцию 10 октября. Понимаете, что я хочу сказать?
Вместо ответа Подолякин бросил быстрый взгляд на двери. В них стояли два милиционера.
— Что имеете ответить? — снова спросил прокурор, передавая Елизарьеву только что прочитанное донесение. — Прошу ознакомиться!
Елизарьев передал бумагу дальше, заседательнице в мундире финансиста, та пробежала по ней глазами, и через минуту донесение лежало на адвокатском столике.
— Будете отвечать?
— У меня тоже есть вопрос. — В Подолякине просыпалась его настоящая натура. — В донесении должно быть сказано, кто отправлял этот суповой лист?
— Сказано. Отправитель Сергеева. Правда, не эта, — Носов развернул паспорт с белым пятнышком вместо карточки. — Из документов видно, что четыре фанерных ящика с лавровым листом были отправлены со станции Зугдиди Александрой Сергеевой новосибирскому адресату Елене Сергеевой. Таким образом, в Новосибирске этот груз могла получить лишь предъявительница паспорта на имя Елены Сергеевой. Этот паспорт я и держу сейчас в руках. Далее. Из протокола обыска на листе дела 25 видно, у кого изъята эта книжица, и нетрудно понять, кто ею пользовался.
Я взглянул на Борисоглебскую. Она сидела, повернувшись в сторону секретаря судебного заседания, неотрывно наблюдая, как бежало и бежало его перо, запечатлевая события, факты, столь значительные для ее судьбы.
…Свидетель Подолякин был арестован в зале суда и стал обвиняемым. Вскоре он был осужден по одному делу с Борисоглебской.
На суде было установлено, что Толоконников, бывший приказчик сибирского купца Егорова, лавочник в годы нэпа и в последнее время заведующий секцией шелка и шерсти магазина № 11а, в сорок восьмом году сошелся с Анисьей Подолякиной, а через нее познакомился и с братом Подолякиной, носящим нарядное имя Флориан. Это был «ресторанно-танцевальный» человек, кутила и комбинатор. Он немного учился в каком-то техникуме, потом работал экспедитором торговой базы, был уволен за «промахи» и ушел после этого в темные плутни. К шайке примкнула Борисоглебская, барынька, обеспеченно жившая до смерти мужа за его спиной. Занятие всей группы — спекуляция шерстью и шелком. Но вот — арест Толоконниковых. Подолякин бежит на Кавказ. Небольшая пауза и — интенсивное «увлечение» лавровым листом.
Повторяю, все кончилось приговором.
„Проигранное“ дело
Я возвращался в Новосибирск из Белокурихи — известного сибирского курорта. Был май. Утро.
Наш автобус катил по гладкой, чуть смоченной дождем степной дороге. Ветерок, залетавший в окно, наносил запахи весенних трав, мокрой земли и особой, непередаваемой свежести раннего утра. Справа начиналась заря, светлело и краснело небо, а слева — в темном ночном углу еще плыли над землей редкие клочья тумана. Когда автобус останавливался, было слышно, как в нескольких шагах от нас «ковали» перепела.
Я устроился в глубине автобуса, и поэтому все пассажиры были у меня на виду. Многих клонило ко сну, некоторые разговаривали, тихо, полушепотом. Впереди меня сидел юрисконсульт одного машиностроительного завода, с которым я был шапочно знаком, а рядом с ним — молодой инженер-горняк, с золотыми звездочками в темных петлицах.
— Как это ни странно, — заговорил юрисконсульт, — но в нашей среде — в среде юристов, адвокатов, а иногда и в среде хозяйственников — можно еще услышать дикое выражение: «выиграл дело», «выиграл иск» или наоборот: «проиграл дело», «проиграл иск»… Признаюсь: меня это крылатое выражение обижает. «Выиграл!»… Что это — на ипподроме или за карточным столом? Хотите, я расскажу, как я однажды «выиграл», — он подчеркнул это слово иронической интонацией, — одно очень принципиальное дело?
Приведу его рассказ. Дело было действительно принципиальное. И председательствовал по нему, как потом выяснилось, Елизарьев.
— Было это совсем недавно, — рассказывал юрисконсульт. — Утром, в десятом часу, звонок из народного суда, — просят юрисконсульта. Подхожу. «Петр Петрович? Не забыли, что завтра слушается одно ваше дело?» — «Помилуйте, отвечаю, помню превосходно». А секретарь продолжает: «Мне поручено передать вам одну важную просьбу. Когда пойдете к нам, захватите для народного судьи две металлические детали, первая — «1-КСН», вторая — «1-6К8». Слышите?» — «Слышу», — отвечаю, но сам в полном недоумении: зачем эти металлические детали
