class="p1">Я медлил с догадками, удивляясь в душе необычной сердечности и теплоте этого официального документа.
— Это — служебный отзыв, — пояснил Елизарьев. — И знаете на кого? На преступника! Вот я и спрашиваю: может ли такое случиться? Может ли случиться, чтобы сначала человек, не щадя жизни, спасал народный хлеб, а позже подло и тайно похитил бы из него мешок-два и пропил? Я не верю в это. Кстати, судьи не были единодушны в своем решении о его виновности.
— Есть особое мнение?
— Да. Вот оно. Особое мнение народного заседателя Медведева.
Два разных мнения. Они скрестились в главнейшем пункте судебного решения — виновен или не виновен? Двое сказали: да, третий — нет. И третий написал особое мнение, горячий, содержательный протест, протест ума и совести.
На первый взгляд кажется странным, чтобы один из трех судей видел не то, что видели другие, и не так, как видели другие. Ведь и он, и они читали одно и то же дело, и он, и они слушали одних и тех же свидетелей, изучали и оценивали один и те же улики.
Истина идет через критику, через критическое отношение к чужим и собственным представлениям. Известно, что и добросовестный свидетель может заблуждаться в том, что он видел. И наблюдения очевидцев порой далеки от достоверности. Ученые написали об этом множество книг. Помню, в университете был однажды произведен такой опыт. Убеленный сединами профессор читает в просторной университетской аудитории лекцию. В дверях показывается пьяненький студент, франтовато одетый, с тростью. В воздухе виснет брань. Профессор делает робкую попытку унять дебошира, но тот бросается на него и тростью гонит старика с кафедры.
Возмущенная аудитория спешит к профессору на помощь, но тот неожиданно, улыбаясь, говорит, что все это — «спектакль» и что студентам предстоит дать о том, что они видели, достоверные показания. Пишут. Двести человек пишут о том, что они видели. А на другой день при разборе этих свидетельских показаний своды университетской аудитории оглашает гомерический хохот — так фантастичны заблуждения некоторых очевидцев. Находятся такие, у которых профессор чуть ли не пал под ударами трости, другие утверждают, что он лишь мило улыбался и был бледен, третьи не заметили, что студент был пьян и даже не видели в его руках трости…
Пол, профессиональные навыки, особенности психологического склада: впечатляемость, сила воображения, память, физические недостатки — все это (как и многое другое) отражается на достоверности свидетельских показаний. В ворохе пестрых и частью противоречивых свидетельств и объяснений судьи призваны найти то, во что можно и надо верить. И они не могут при этом некритически, по наитию, отводить несостоятельные показания и версии. Они обязаны прежде объяснить себе, почему именно такие показания и версии могли возникнуть.
А обвиняемый? На судебных допросах он нередко норовит припомнить не то, что он совершил, сделал, а то, что он уже говорил следователю. Это инерция, колея, повторение однажды сказанного. И даже желая открыться, обвиняемый иногда заблуждается в представлениях о себе и своем преступлении.
А разве и другие улики и доказательства не нуждаются в критике?
Уменье оценить доказательства, уменье учесть и взвесить все плюсы и минусы — вот едва ли не главное в деятельности судьи.
«Может ли случиться такое?» — повторял и я вслед за Елизарьевым, принимаясь за чтение «загадочного» дела. Разногласия судей в основном пункте решения — в вопросе о виновности — чрезвычайно редки. Разногласия, если они и возникают, то касаются обычно размера или вида наказания. Поэтому легко объяснить мои повышенный интерес к этому делу. Он подогревался еще и тем, что разногласие судей не было полным: помимо Чанова, по делу обвинялся еще один человек — Мишин, и вот в отношении виновности Мишина судьи были единодушны…
— Я не уверен в честности Чанова, — заметил я на другой день, возвращая дело Елизарьеву.
— Интересно, почему?
— Мне кажется, он хитрит… Возьмите его кассационную жалобу. Как он объясняет недостачу пшеницы? Дескать, перед отправкой в рейс машина была грязной, взвешивали ее в совхозе вместо с грязью, а позже, на пункте «Заготзерно», когда грязь высохла и оббилась, она, естественно, стала легче… Так он говорит и жалобе. А на суде? А на суде он не говорит об этом ни слова. Обычный маневр — приберечь козырь для кассационной инстанции. Поди вот теперь проверь, прав он или не прав…
— Прием это, действительно, обычный… Но вы уверены, что он не говорил об этом на суде?
— В протоколе заседания этого нет.
— Да, да. В протоколе этого нет, но где-то я это встречал. Ах, вот, замечания адвоката о неполноте записи в протоколе. Видите? А вот и резолюция председательствующего «с замечаниями согласен». Значит, говорил!
Кассационное заседание. Председательствует Васильев, Елизарьев и я — члены суда. Заключение прокурора заслушано, и мы — в совещательной комнате.
Традиционный кабинетный стол, точнее два, они поставлены буквой «Т». За тем, что побольше, — Елизарьев, он докладчик по делу. Перед ним синяя папка, брошенные веером бланки определений. Председатель ходит по комнате, я сижу и слушаю, стараясь не потерять нити разговора.
Председатель спрашивает:
— Значит, решаем: Мишин виновен?
— Виновен, — отзывается Елизарьев, перебирая листки с конспективными записями.
— Давайте воспроизведем доказательства.
— Их несколько… Напоминаю, что Мишин — бывший плотник зерносовхоза «Алтай», уволенный месяц назад… — Елизарьев шелестит страницами дела. — Вот протокол… Читаю. «Утром 10 сентября в третьем подъезде каменного барака, где живет Мишин, в старой кадке, покрытой мешком, испачканным известью, обнаружено 127 килограммов пшеницы. Пшеница оказалась принадлежащей совхозу». Это раз. Мишин признался в покупке краденого зерна. Два.
— Хорошо. А вы учитываете противоречия?
— О противоречиях я скажу дальше…
— Так… Теперь приведите доказательства против Чанова.
— Чанов — шофер. Он возил хлеб с усадьбы совхоза в село Усть-Ануй. Уличает его Мишин. Говорит: «Чанов украл, я купил». Слова Мишина решительно подтверждает его супруга. Лист дела 104. Есть еще одна, кстати очень сильная, улика: желтенькая накладная… Сию минуту. Вот она. У Чанова не хватило восьмидесяти девяти килограммов пшеницы.
Председатель останавливается.
— И вывод?
— Чанов невиновен.
Я приподнимаюсь с кресла.
Председатель косится в мою сторону.
— Не преждевременно ли такое заключение? — спрашивает он. — Читая дело, я видел лишь повод к сомнению в его виновности.
Руки Елизарьева спокойно лежат на синей папке.
— Первое и чуть ли не главное, — говорит он, — это шаткость показании Мишина. — Елизарьев протягивает председателю листок бумаги. — Вот даты его допросов…
Председатель читает.
— Первый допрос десятого сентября?
— Да, Мишин утверждает, что пшеницу нашла его жена. Выглянула в окно — куры клюют хлеб, рассыпанный на дороге. Взяла веник, и вот — полная кадка. 127 килограммов.
— Дальше.
— Тринадцатого сентября он перечеркивает свои первые показания. Появляются новые…
