изменений, вносимых в Вашу судебную практику кассационной инстанцией).
Посмотрите теперь, что у Вас было в феврале и что стало в марте.
Было. В течение февраля областной суд изменил несколько приговоров, вынесенных под Вашим председательством. Здесь только изменения приговоров и ни одного случая отмены.
В марте у Вас налицо и изменения, и отмена. Правда, отмена незначительная — один приговор, но характер недостатков, допущенных судом при вынесении этого приговора, говорит о многом.
Напомню, что дело пришло к нам с кассационным протестом прокурора. Мы начали искать в нем доказательств Вашей мотивировки — и не нашли. А при таком положении суд не может вынести приговора — ни обвинительного, ни оправдательного. Должен сказать, если последующее рассмотрение и подтвердит Ваш приговор, это не будет доказательством Вашей правоты. Это может означать лишь, что Вы у г а д а л и правильное решение. Согласитесь, как все это далеко от наших задач и от нашей практики.
Я не нахожу объяснений для Вашей слепой доверчивости. Характер изменений Ваших приговоров в марте (дело Головина, дело Попова) говорит о том, что Ваши мартовские недостатки были существеннее февральских.
Еще один вопрос — о государственной копейке.
Перед тем, как написать Вам это письмо, я побывал у товарищей из судебной коллегии по гражданским делам. И вот что они просили передать Вам.
В средних числах марта под Вашим председательством было рассмотрено трудовое дело по иску Подвойского к районной конторе «Заготзерно» о восстановлении на работу.
Подвойский, рядовой бухгалтер этой конторы, был уволен директором, как работник неумелый и нерадивый — дескать, то-то запутал, то-то не распутал и т. д. Вы правильно решили это дело, восстановив Подвойского на работе. Однако поскольку истинной подоплекой увольнения Подвойского было стремление директора конторы «Заготзерно» — самодура и вельможи — освободиться от справедливо-требовательного, принципиального бухгалтера, мешавшего ему в различного рода «хозяйственных» комбинациях, Вам следовало: во-первых, 590 рублей, определенных ко взысканию с «Заготзерно» в пользу Подвойского в качестве компенсации за вынужденный прогул, отнести на счет директора и, во-вторых, привлечь его к ответственности за гонение честного человека.
Что же получилось у Вас? Директор — вельможа, поступил так, как хотела его левая нога, а Вы, взыскав 590 рублей с «Заготзерно», рассчитались за плутни директора государственной копейкой. Неверно, Иван Поликарпович! Следовало наказать этого барина рублем. Такое «внушение» — для него самое понятное.
Государственная копейка — свята, и оплачивать ею можно только то, что идет на пользу государству, а не во вред ему.
Следующее замечание. О судебных документах.
Вы довольно хорошо пишете приговоры и решения. Полно, толково, содержательно, а в нужных случаях и с тем хорошим агитационным огоньком (по строю речи, конечно), который столь необходим при публичном рассмотрении дела. Мотивируете, ссылаясь на законы. Но Ваш язык? Сколько древностей в нем! «Содеял» — вместо «совершил», «учинил дебош» — вместо «подрался», «вчинил» иск — вместо «предъявил» иск и т. д. Щеголяние подобной терминологией иногда считают у нас хорошим тоном, а некоторые юристы даже думают, что этот музейный словарь чуть ли не обязателен. Они предполагают, что юристам свойственен свой мертвый язык, своя языковая — и опять же мертвая — форма, что она определенным образом отличает их от простых смертных, — вроде, как мундир отличает военного от штатского.
Это не совсем так. Право, как и любая наука, имеет, конечно, и собственную терминологию. Но зачем хорошие русские слова заменять плохими (старыми) или же без надобности иностранными?
В протоколах судебных заседаний у Вас господствует штамп. Почему? Потому, что Ваши секретари подавляют человеческую индивидуальность каждого, кто говорит на суде, стараясь писать «грамотнее»; по сути же дела, заменяют собой и подсудимого, и истца, и свидетелей, и прокурора, и адвоката. Пример. Свидетель говорит: «Шел пешком». А Ваш «грамотный» секретарь записывает: «Передвигался без помощи транспорта». Или, что это за выражение: «Привел себя в нетрезвое состояние». Кто так скажет? Разве один Илья Сохатых из «Угрюм-реки»! Простой человек скажет: «напился», «выпил», «хватил лишнего»… Утюг Ваших секретарей не просто наводит лоск грамотности на судебные документы, он губит жизнь, а ведь в самом законе сказано, что показания в протоколе записываются в первом лице и по возможности дословно.
В прошлом (помнится, в декабре) у Вас были случаи направления в областной суд кассационных дел с неподписанными протоколами судебных заседаний.
Советую усилить контроль за работой судебных секретарей. Можно рекомендовать установление такого порядка, при котором секретарь докладывал бы Вам об оформлении всякого дела перед отправкой его в областной суд. В этом случае Вы обязаны проверить, подписаны ли и как именно оформлены протокол судебного заседания и мелкая процессуальная документация, объявлено ли осужденному о дне слушания дела в кассационной коллегии, имеется ли расписка осужденного и т. д.
Жду ответа.
С товарищеским приветом — Елизарьев.
Иван Поликарпович!
Инструктирование по вопросу об отчетах перед населением — не мой «хлеб», это «хлеб» Управления НКЮ[7], но, поскольку Ваш доклад попал в мои руки, отвечаю:
Доклад основательный. В каждой его фразе я чувствую Ваше уважение к избирателям, желание служить им. Самокритично вскрыты недостатки в работе суда. Это хорошо. Вы заслуживаете также похвалы и за обстоятельный рассказ о работе народного суда по предупреждению преступности. Хорош первый пример: установившаяся система отпуска товаров с товарного склада (документация) создает условия для хищений. Наказывая вора, суд выносит частное определение, требуя изменить порочную систему. Это оказывается превосходной профилактикой: теперь, при новой системе, преступные комбинации невозможны. Прошел год, и не зарегистрировано ни одного факта хищений.
Вы спрашиваете, следует ли в начале отчета рассказать в нескольких словах о старом дореволюционном суде и о старых судьях. Несомненно. Но эта часть доклада должна быть краткой я, разумеется, выразительной. Главное же — Ваш рассказ о Вашем вкладе в дела суда.
В докладе Вы мало говорите о работе над собой. Почему?
Почему Вы не отчитываетесь в этом? Вашим избирателям не безразлично, как Вы изучаете марксизм-ленинизм, как совершенствуете свои правовые знания. Вам дано право судить и учить других, а всякий учитель должен быть выше своего ученика.
Признайтесь, что до сих пор Вы слабовато изучали текущее законодательство.
У нас говорят иногда, что все законы знать невозможно да и не нужно, достаточно, дескать, развить у себя способность быстро находить нужный параграф. Мне кажется, это не так и одной библиографической ловкости для нас с Вами мало, законы надо з н а т ь. И, может быть, некоторые важные нормы невредно знать наизусть, скажем, основные статьи Кодекса о труде или Кодекса о браке, семье и опеке.
Что случилось бы с военачальником, который был бы горазд отыскивать нужные сведения в уставах и наставлениях, но не знал бы ни одного положения на память? Как
