Посредине улицы — белая меловая лента, слева и справа — летящие автомобили. Панели пестры. На лотках продают крупные яркие яблоки, у тележек с прохладительными напитками — цветные зонтики, косынки, платья. Люди толпятся с вялыми, недовольными лицами: их одолевает нестерпимый зной.
— А мне больше нравятся вон эти дома — буквы… А. Б… — говорит Елизарьев. — Здесь пахнет новой Москвой… Я говорю в прямом смысле. Это особый запах, какой-то неуловимый… в общем, особенный.
Он замедляет шаги и смотрит поверх забежавшего на панель желтого заборчика. Там стройка…
— Не помните, как это у Пушкина… Насчет Москвы? — неожиданно поворачивается ко мне Елизарьев…»
«30 августа. Я все еще приглядываюсь к своему московскому другу. Вчера он рассказал мне одну любопытную историйку. Это случилось с ним в детстве. Узнав, что неуспевающих учеников заведующий школой сажает в преподавательскую библиотеку, где они долбят зады, он намеренно переврал урок, «открыл» Америку где-то на итальянском «сапоге», был заточен в книгохранилище и благополучно прочел сотню страниц из Майн-Рида. Началась блаженная пора — в его распоряжении была целая библиотека. Но как бы веревочке ни виться, а концу быть. Примостившись под столом, он так однажды увлекся чтением, что не слышал, как щелкнула дверь, вошел учитель и молча выпроводил детвору. Извлеченный из своего убежища, мальчик усиленно моргал, трудно было согласовать появление скромного педагога с тем пестрым и ярким миром, который в перьях и погремушках все еще плыл перед его глазами. Мальчуган чистосердечно покаялся и получил в награду право брать книги в преподавательской библиотеке.
— Теперь я могу смять с полки любую книгу, — заключил свои рассказ Елизарьев. — Но эта очень широкая возможность постоянно ставит передо мной вопрос — какую? о чем?.. Начиная свою работу в суде, я ловил себя на том, что мои знания узки, что я похож на репетитора, вытвердившего один параграф. Я усердно готовился к каждому делу, это приносило пользу, но знания в рамках одного дела были медленно пополняемой копилкой. Со временем это ощущение ослабло, но тяга к науке не уменьшилась. Я хорошо это представляю — целый день в учебе…»
«2 сентября. Шли с Пленума Верховного Суда. Вечерняя Москва была теплой и ласковой. Гудки автомобилей, голоса, смех… «Скажите, — спросил он, — вам понравилось сегодняшнее решение? Да? А что вы считаете в нем самым примечательным?» Я понял, о каком именно решении Пленума Верховного Суда говорил Елизарьев, и задумался. Суд первой инстанции — пусть это будет тамбовский или воронежский, не в том дело — механически поделил детей между родителями, прекратившими брак. Одного — матери, другого — отцу. Генеральный прокурор СССР, опираясь на ходатайство матери, опротестовал это «арифметическое» решение (необоснованно утвержденное во второй инстанции), а Верховный Суд постановил — о б о и х детей передать о д н о м у из родителей (матери), обязав другого (отца) участвовать в содержании ребят материально. Почему?
Подумав, я ответил: «Здесь подкупает забота о будущем». Елизарьев повернул ко мне возбужденное лицо: «А еще?» — и так как я не нашел быстрого ответа, он заговорил с намеренной медлительностью, будто сдерживая нахлынувшую потребность высказаться. «Судьи первой инстанции провели разделительную линию через всю семью. Эта линия легла и между родителями, и между детьми. Теперь же она разделяет только родителей. Верховный суд не позволил ломать детской дружбы… Детская дружба! Тревога о ней — вот самое примечательное в этом решении!..»
«20 сентября. В четверг Елизарьев встретил жену, возвращавшуюся с кавказского курорта; я видел ее мельком, а в пятницу они уехали.
Теперь они далеко за Урал-Камнем, и я хорошо представляю, как бежит их поезд по сибирской земле. В день отъезда он сосредоточенно хлопотал над своими записями, уточнял даты руководящих определений Верхсуда.
Я сидел за тем же столом, напротив, просматривая последнюю книжку юридического журнала.
— Гляньте! Попало под руку.
Елизарьев протянул мне небольшую прямоугольную книжечку. Я раскрыл корочки и тотчас же смутился.
На титульном листе стояло: «Удостоверение № 343. Выдано Елизарьеву Николаю Александровичу в том, что он является студентом-заочником 1 курса Иркутского отделения института Советского Права». Ниже было помечено: «15 февраля 1934 года».
— Ваше? — сорвался у меня с языка глупейший вопрос.
Он улыбнулся.
— Мое.
— Значит, вы были моим однокашником, питомцем одного вуза…
— Несостоявшимся. Да я в нем почти не учился… Почему? Очень просто. Студенческую книжку я получил зимой тридцать четвертого и несколько дней, признаться, ходил счастливой иноходью. Словом, я студент. Академплан, как тогда говорили, я выполнил только за первый семестр. В Сибири в то время создалось тяжелое положение с хлебопоставками. В наш край прибыли товарищи из ЦК. Я стал уполномоченным…
Он поднялся.
— Ну что ж, пойдемте к трамваю…
Через полчаса, мы стояли в ожидании трамвая на узком каменном тротуарчике. Качавшийся над нами клен ронял мокрые листья. В эфире звучала повторяемая диктором речь Чемберлена: «Я возвращаюсь несколько скорее, чем ожидалось. Вчера после полудня у меня был длительный разговор с Гитлером. Это был откровенный и дружеский разговор»… При этих словах я ощутил тревогу и сказал об этом Елизарьеву. Заговорили… Нашу беседу прервал трамвай, он подошел, отчаянно дзинькая, и мы простились».
За чужую вину
Прошло семь месяцев.
…Ранняя весна 1939 года. Я возвращаюсь в Иркутск из командировки по Приленскому краю. Неутомимый газик бежит шустро. Огибает зыбкие топи, покачиваясь, с юным проворством лезет на стремя старого сибирского тракта, потом сбегает вниз, на проселок и, делая широкий круг, углубляется в старую пустошь. Тогда я вижу через слюдяное окошечко, как на другой стороне медленно и величественно поворачивается тайга, как толпятся, меняют свои места, забегая друг за друга, высокие сосны.
Ночью, когда на горизонте уже замаячили электрические огни, мотор неожиданно глохнет, и мы останавливаемся едва ли не у самых окраин города. Шофер ругается. Выбравшись из кабины, он сердито гремит капотом, две-три минуты колдует над мотором, потом плетется обратно и молча тянет из-под моих ног медвежью полость. Он не спал двое суток… Пока я соображаю, для чего все это, он деловито пристраивается на шкуре, бубнит чужим сонным голосом: «Я сейчас, одну минуту», — и мгновенно засыпает.
Я тормошу его за плечи, кричу. Пустые хлопоты! Зато в лесу раздается мягкий хруст, и бодрый низкий голос окликает нас:
— Эй, что за люди?
Из чащи показывается пожилой человек, без шапки. Он в исподнем белье, в сапогах, видимо, на босу ногу. На плечах его коротенький желтый полушубок внапашку.
— Вынужденная посадка? — смеется он. — А этот что? — и кивает на шофера.
— Спит. Бужу вот.
— Не ближние, значит?
— Оттуда вон, — показываю на поблескивающий огнями город и, в свою очередь, спрашиваю: — А вы что тут?
— Ремонтеры мы.
