нет одного звена — признания виновного. И поскольку перед судьями человек не всегда бывает умнее страуса, прячущего голову под крыло, то и наш подзащитный, наперекор всем и вся, шумит о своей невинности. Что делать, как защищать? Разойтись с ним, и действия, поставленные ему в вину, назвать преступлением, а самого подсудимого — убийцей, а потом собирать по зерну хлеб милосердия, взывая к совести обвинения? Я предпочитаю другое, и вот почему. Прежде всего я — защитник. Из тысячи моих коллег подсудимый выбрал меня. Я продал ему на время судебного процесса свой талант, свою эрудицию. С доверчивостью ребенка он открылся мне в своей исповеди, вручил мне себя, свою судьбу, быть может, признался в преступлении. Я стал частью его! Могу ли я сказать после этого, что он преступник, хотя бы это и была святая правда, доступная всем? Пока я на трибуне защиты, с нее не будет сказано слов обвинения. Я поддержу его признание. Буду искать противоречия в доказательствах, буду возбуждать перед судом пустые и бесполезные ходатайства, ставить свидетелям вопросы-ловушки, а когда подойдет время, закачу эффектнейшую речь. Перед глазами моего подзащитного пробегут бенгальские огни, он уронит слезу благодарности… А потом его приговорят. Причем моя речь отразится на приговоре не больше, чем папская булла на мироздании»… Так, или почти так, говорил старый адвокат.
Елизарьев умолкает и, сняв очки, сосредоточенно дышит на стекла. Без очков он чем-то напоминает простого русского солдата. То ли обыкновенностью своего лица, то ли глазами, спокойными русскими глазами, то ли непрерывным и, кажется, веселым вниманием, которое идет от этих глаз, или просто тем, что голова его острижена под машинку, а в голосе — доброта и уверенность.
— Идейки этого адвоката стары и не стоят волнений, — говорю я. — Помню, в университете нам рассказывали про английского лорда Брума. Не то писателя, не то писателя и юриста вместе. Он защищал королеву Каролину от обвинения ее королем в неверности и между прочим сказал, что клиента — вы слышите, клиента! — надо охранять, не стесняясь ни в чем, если это даже будет нечестно и если это может повредить благу отечества.
— Даже так?
— Именно. Повредить благу отечества — это слова Брума… Ну, как все-таки отозвался молодой?
Елизарьев будто не слышит вопроса.
— Помните, как говорят в народе о чести? — спрашивает он через секунду. — Честь — это чистая совесть, благородство и доблесть души! Каково? Доблесть души! А найдите хотя бы крупицу этой доблести в рассуждении старого ходатая? Кому он служит? Народу?.. Все его разговоры — дым и туман. Их назначение — сделать ложь правдой… Короче, следуя вашему, как его…
— Бруму, — подсказываю я, улыбаясь.
— Следуя Бруму, он из помощника правосудия, кем бы ему надо быть, становится его разрушителем. И поддерживает не законные права подсудимого, а преступность против закона. Спрашивается, почему? Потому, что его купили. Сначала преступник купил пистолет, чтобы убить человека, потом он купил адвоката, чтобы убить правду… «Я продал ему свой талант и свою эрудицию». Только ли?
К нашему столику подбегает тоненькая официантка и, гремя тарелками, осторожно и сочувственно улыбается мне — ей, видимо, кажется, что Елизарьев меня ругает.
— Старый пройдоха… — гневно говорит мой товарищ. — Он знает: если правда оправдывает, то первым оправдывает прокурор. Если нет улик, то прокурор отказывается от обвинения. Так почему же, когда есть улики и когда всем — и судьям, и каждому в зале — ясно, что подсудимый; не зря сидит на скамье, почему и в этом случае адвокат поддерживает неуклюжие потуги подсудимого объявить черное белым? Разве признанно виновности подзащитного снимает защиту?
— Я не собираюсь возражать вам, Николай Александрович.
Он смеется.
— Да я не вам. Я все старого адвоката долблю и утешаюсь, что таких оригиналов немного.
— Ну, а молодой?
Елизарьев молчит.
Мы выходим из павильона, спускаясь по светлой крашеной лесенке.
— Я не чувствовал вначале достаточной самостоятельности в этом юнце, — говорит Елизарьев, — я боялся, что он покривит душой для своего собеседника… И вдруг — сюрприз. Кстати, что вы слышали? Вот-вот, так он и сказал: «То, что говорили вы, — противно совести». И старый адвокат тут же поднялся, ответив ему: «Ну, уж это слишком. Вы утрируете мои мысли». Молодой же возразил: «Нет, не утрирую, просто с моих глаз упала повязка. Теперь я вижу вас таким, какой вы есть!» И они пошли в разные стороны…
Странички из дневника
В те дни я вел дневник, возвышенно называемый мною «Московской тетрадью». Вот странички о Елизарьеве.
«24 августа. Над Москвой шумит дождь. Мы стоим на балконе многоэтажного дома, под железным чепчиком, о который дробно стучит вода. То и дело вспыхивает молния… Николай Александрович говорит об электричестве, о Фалесе Милетском, о загадочных свойствах янтаря. Я плохо его слушаю, я думаю о нем. Милетский, Пастер, Менделеев, Яблочков, их мысли, открытия — разве учили его этому в начальной школе. Он любит дискутировать о праве, о революции права, доискивается до ошибок Стучки, критикует правовой нигилизм. Откуда все это? Теперь, когда за нами осталась лишь одна обязанность бывать на вечерних пленумах Верхсуда, он вечно на ногах… Я живу в Подмосковье, на станции Удельная, он — в общежитии Наркомюста, где-то на Красной Пресне. Мы встречаемся почти ежедневно в круглом зале Верховного Суда, и всякий раз у него ворох впечатлений. Все видеть!.. Я заметил у него привычку пересказывать содержание книг, речей, лекций, делиться тем, что запечатлела его жадная память.
С площадки строящегося Дворца Советов Елизарьев явился с вопросом: «Вы знаете что-нибудь о соборе Петра в Риме? Подробнее, о габаритах?» Говорю, нет. Смеется. — «Толкуют, что это великан. А вот в большом зале Дворца Советов он поместился бы, как пирог на столе. Да, да… весь, с крестами и папертью».
«28 августа.
— Пойдемте на телеграф!..
Я охотно соглашаюсь с предложением Елизарьева, и через несколько минут мы — на улице Горького. Прежде ее называли Тверской. Дорога на Тверь. Здесь много раз гремела слава русских побед. Пропыленные и торжественные, возвращались войска из походов, бил барабан, звенела медь. Я рисую себе это шествие от головы до обозных телег. Тут игрались народные игры, шумели праздники, по этой улице въезжали в Москву иностранные посольства, но она столетиями оставалась узким каменным рукавом, едва вмещавшим торжественные церемонии.
И вот перемена.
— Дом-путешественник, — говорю я, указывая на легкое изящное здание. — Его делали по итальянской колодке, очень давно, при царе Горохе. Он стоял вон там налево, а теперь старенького итальянца попросили прогуляться…
— Не помните, чей он?
Не дожидаясь ответа, Николай Александрович поворачивает голову и щурится на блестящий асфальт.
