следствие. Николай Сотников бежал. В связи с этим следствию не удалось найти видимых улик причастности Гурия Сотникова к террористическому акту, и уголовное производство было прекращено. В следующем, 1930 году старший Сотников — Гурий — был раскулачен. Руководил раскулачиванием Миронов. Год спустя, в конце марта 1931 года, Гурий Сотников при неустановленных обстоятельствах вернулся в свое село Желтые Пески. А вскоре, 5 апреля того же года, бесследно исчез возвращавшийся через это село из служебной командировки двадцатипятитысячник Миронов…»
И дальше:
«Показания колхозницы Крюковой и некоторые другие данные навели следствие на верный путь. В 17 часов 9 апреля 1931 года за селом в поросшей камышом заводи было найдено тело Миронова. Эксперты заключили, что активист был убит свинцовой пулей из четырехлинейной берданы. Пуля имела отличительную особенность: насечку — крест на головке. 12 августа, с патронташем, в котором несколько патронов были заряжены такими же пулями, был задержан Павел Шиянов, бывший батрак Гурия Сотникова, только что поставивший дом-пятистенку. На первом же допросе Шиянов признал себя виновным в убийстве, заявив, однако, что «решил Миронова по запальчивости: был «под мухой», поссорился с ним на переправе и пальнул». Допрошенный вторично 16 августа Шиянов объяснил совершенное им убийство уже иными мотивами и показал, что на террористический акт в отношении Миронова его подбил Гурий Сотников…»
На протяжении всего процесса перед судом стояли два человека, представлявших два разных общественных полюса, — батрак и кулак.
Террористом-убийцей был батрак, развращенный подачками хозяина. Пулю в Миронова послал он. Он пролил кровь. И, следуя закону, органы расследования именно его привлекли с ответственности по статье 58-8 Уголовного Кодекса РСФСР, первая строка которой гласила: «Совершение террористических актов». Кулак же Гурий Сотников не выслеживал Миронова, не хоронился в кустах, не стрелял и не проливал чужой крови. Он лишь «присоветовал». И вот, по старинке, Гурий Сотников предавался суду не по статье 58-8, не как террорист, а, через статью 17, как подстрекатель к террору.
В совещательной комнате возникло несколько вопросов. В судебной литературе того времени писалось: тот, кто сам убил, опаснее подстрекателя к убийству и потому должен быть строже наказан.
Но справедлива ли эта догма? Не отодвигает ли слово «подстрекатель» в тень истинного убийцу Миронова — Гурия Сотникова? Просто ли подстрекатель этот человек?
Нет.
Не подстрекатель, а организатор террористического акта. И, значит, не мягче, а строже он должен быть наказан.
— А то как же, — удивился один из заседателей, степенный дед, стеснительно кашлявший в кулак. — Ведь Панька-то Шиянов — пешка, это каждый знает. Подвинул ее ноготком, ну она и пошла. Хочешь — вправо, хочешь — влево или, скажем, вовсе из игры долой. Гурий его запугал, задарил — вот он и стрельнул. А не будь Гурия — не было бы и смерти… Как ты его давеча назвал?
— Организатор, — отозвался Елизарьев и поставил на листе бумаги дату приговора.
— Во!.. Организатор… То брата своего к плохому клонил, то Паньку…
…Судьи признали Сотникова организатором террористического акта, действия его квалифицировали прямо по статье 58-8 УК и наказали его как главного виновника.
Враг или нет?
В августе 1932 года появились два законодательных постановления ЦИК и СНК СССР: от 7 августа — «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности» и от 22 августа — об искоренении спекуляции.
Закон от 7 августа, объявивший общественную собственность священной и неприкосновенной, содержал одно важное указание, в нем говорилось: «решительная борьба с расхитителями общественного имущества является первейшей обязанностью органов Советской власти».
— Иванов Иван, встаньте!
В зале — движение, но скамья подсудимых молчит, и в этом молчании — вызов. Будто и нет Иванова.
Напряженные секунды. Но председатель продолжает молчать, и тогда подсудимый, не выдержав поединка, нехотя поднимается.
— Я за него…
Подсудимый рисуется. Он стоит подбоченившись, в свободной презрительно-снисходительной позе, как бы давая суду чувствовать: «Что хочу, то и делаю».
— Стойте как следует! — тихо и твердо говорит Елизарьев.
Иванов будто не слышит. Он продолжает стоять в прежней позе, но уже видно, что это — игра, что он внимательно вслушивается в голос председателя, с тревогой ждет его вопросов. И когда Елизарьев поднимает на него глаза, как бы спрашивая: «Слышите?» — он переступает на месте и выпрямляется.
«Работа предстоит трудная», — заключает про себя Елизарьев, наблюдая, с каким твердым и наглым выражением лица поднимается следующий подсудимый…
Их — девять. И все девять на коренной вопрос следствия: «считаете ли себя виновными?» — отвечают суду «нет». И каждый из девяти с недоумением оглядывается на других: «Помилуйте, да это же случайные люди, я их впервые вижу». Между тем, в камере следователя все они говорили: «да». Там было девять «да», там было девять преступников. А теперь их доставили в суд — и произошла волшебная перемена: «да» превратилось в «нет», преступники стали честными людьми, приятели — незнакомыми, а все, что рисовалось черной краской, посветлело и побелело.
Елизарьев обращается к прокурору:
— Ваша точка зрения на порядок исследования настоящего дела?
…Судьи уходят на совещание.
— Мы должны ответить на один вопрос: с чего начать? — обращается Елизарьев к заседателям, — Начать ли с допроса свидетелей, как рекомендуется в таких случаях, или же сначала допрашивать подсудимых… Кстати, отказ всех девяти от своих показаний — это всего лишь маневр… Ход опытного игрока — не более. И надо сказать — второй ход. Первый они сделали в камере следователя. Их первый ход состоял в том, чтобы говорить «да». Они рассчитывали: у следователя закружится голова, он кое-как перепишет их дружные признания, не позаботясь подкрепить эти признания другими доказательствами, и пошлет дело в суд. На судейском столе окажется дело с одними «да», но без вещественных доказательств, без объективных улик… А тогда они скажут «нет» — и дело лопнет, как мыльный пузырь… Случилось ли это? Полагаю, что не случилось. В деле достаточно убедительного материала, надо лишь отсеять наносное и противоречивое.
Народный заседатель Курчатов развертывает дело:
— В таком случае, Николай Александрович, я предлагаю начать с допроса Еремеева.
В предпраздничную ночь — перед 7 ноября 1932 года — в сельхозкоммуне «Большевик», Тогучинского района Новосибирской области, была обворована кладовая. Шайка явилась на трех подводах. Висячие замки была сбиты, и воры, погрузив на телеги восемнадцать мешков муки и несколько бочек с медом, скрылись. На косяке была оставлена злобная записка: «С праздничком!» Позже, когда происшествие в кладовой уже стало забываться, опять в предпраздничную ночь — в годовщину коммуны — и снова на задах той же деревни Чемская-Каменка простучало несколько подвод. А утром по селу пошла новость: группа неизвестных почти в открытую
