поздно. Жены еще не было. Она занималась в политкружке, и молодому судье предстояло «кулинарить» самому. Он приготовил ужин и только что сел за стол, как в прихожей послышались неторопливые шаги.
Обернувшись, судья вздрогнул от неожиданности: в широко распахнутой двери стоял Пятибратов.
— А я к вам, товарищ судья, — смущенно сказал он, вытирая вспотевший лоб.
— Ну, проходи, проходи… Ужинать будем.
— Да нет. Не до ужина, я на пару слов. Объясниться… Сразу-то, как я из суда вышел, — машина. Шофер знакомый. Вот и опоздал малость.
Усаживаясь на предложенный стул, Пятибратов покосился на этажерку с книгами.
— Судебные?
— И судебные, и политические… А больше — беллетристика…
— А по части техники отстаете, видать! — с шутливым осуждением сказал Пятибратов.
Елизарьев не ответил. Он молча прошелся по комнате и, обернувшись к Пятибратову, неожиданно потребовал:
— А ну-ка, Еруслан, покажи руки!
Юноша с недоумением вытянул перед собой тяжелые кулаки, перепачканные машинным маслом.
— Это зачем же?
— Не так. Ладонями вверх!..
Елизарьев снова прошелся по комнате.
— Вот что, Еруслан. Ты — не вор. Не твоя это натура, не твоя судьба! С такими-то руками и за отмычки? Брось отмычки и никогда — слышишь, никогда — не прикасайся к ним… Мы, трое судей, поручились за тебя. Понимаешь, поручились? Совестью своей.
— Я не знаю, чего вы хотите. — Пятибратов поднялся со стула.
— Я уже сказал, что хочу. Завтра пойдешь к Ивану Ивановичу… к этому усатому… и он определит тебя в ФЗУ. Будешь учиться.
— Положим, завтра я никуда не пойду. Мы ремонтируем машину. А насчет учебы — пустые хлопоты, Канительное это дело. Не к шубе рукав…
— А ты бывал на этих занятиях?
— Все равно знаю.
— Раз не бывал — значит, не знаешь… Обещай мне встретиться с Иваном Ивановичем.
Пятибратов долго молчал.
— Ну что ж… Для вас разве…
— Будем считать, что договорились. А теперь садись, придвигай тарелку.
— Нет, не останусь. У меня ведь и матка есть.
— Тогда не держу. А за чертежом зайдешь в суд.
Через пять лет, в погожий осенний день, судьба занесла Елизарьева на небольшую сибирскую станцию. Ему порекомендовали остановиться в комнате паровозных бригад. Проходя по коридору мимо кухни, в которой паровозники готовили себе походный обед, он заметил высокого дюжего парня, показавшегося ему знакомым. Парень стоял спиной к нему у низкого стола, обитого жестью, и, по-видимому, чистил картошку. Шею его обвивал татуированный уж, спрятавший голову под край тельняшки.
— Пятибратов!.. — негромко позвал Николай Александрович и тотчас же увидел, что не ошибся.
— Ну вот и встретились, товарищ Елизарьев, — просто сказал Пятибратов и нерешительно посмотрел на свои перепачканные руки. — Ну да ладно, грязь-то ведь эта чистая. — Он вытер ладонь о штанину. — Здравствуйте!
Судья крепко пожал его большую тяжелую руку.
— Здравствуй, здравствуй, Еруслан… Возишь?
— А как же! — Пятибратов ухмыльнулся. — Иван Иванович приспособил. Ведь он сейчас здесь. Вы до Новосибирска? С четвертым? Так он вас и повезет…
…Жители станции могли в тот вечер наблюдать двух собеседников, долго сидевших в круглом железнодорожном скверике, у пустой веранды. Один из них что-то сосредоточенно чертил на песке, чертил и объяснял, с разрумянившимся возбужденным лицом, другой слушал, иногда спрашивал и снова слушал, внимательный и счастливый.
На совещании народных судей я наблюдал такую сцену.
Один из участников совещания — белокурый, в светлом офицерском кителе без погон, с пестрым рядом орденских планок на груди — читал в перерыве книгу, лежащую перед ним на откидном дубовом столике.
Когда зазвучал звонок и в зал потянулись люди, продолжая на ходу кулуарные разговоры, я услышал громкий веселый голос:
— Разрешите полюбопытствовать, что за книга?
Сосед человека в кителе взглянул на переплет и рассмеялся:
— Вон что? Макаренко. «Книга для родителей»…
И, усаживаясь, шутливо спросил:
— Женишься?
— Готовлюсь к рассмотрению одного дела.
— Какого?
— Уголовного. О несовершеннолетнем.
При этих словах мне невольно пришла на память история Пятибратова.
Книга о воспитании — руководящее пособие народного судьи!
Разве не убедительное это свидетельство гуманных целей нашего правосудия?
Советский закон достаточно требователен ко всем — и к людям старшего поколения, и к молодежи. Но в то же время он полон истинной человечности, особенно в применении к малолетним правонарушителям.
Помнится, кто-то сравнивал советского судью с лесоводом. Какая это верная параллель!
Я представляю себе весенний благоухающий лес. На всем, что открывается глазу, — горячий блеск солнца. Я вижу шагающего этим привольем лесовода-труженика, юношески влюбленного в жизнь, в лес, в каждое дерево. Я представляю себе его благородную миссию на нашей земле.
Ничего не укроется от его проницательного взгляда! Вот здесь надо выкорчевать старый, трухлявый пень, срезать сухую ветку, которая калечит дерево. Вон там — освободить молодую поросль от сорняков, закрывающих над нею чистое, ясное небо. А вот пошатнувшееся деревцо. Оно требует твердой участливой руки — надо поставить подпорку, присыпать свежей землей оголившиеся корни…
Так и советский судья. Он живет в молодом саду советского общества. Он работает, побуждаемый стремлением поддержать это вечное цветение, им руководит деятельная забота о будущем. И, понятно, с каким особенным вниманием относится он к судьбе тех, кто воплощает в себе это будущее, к судьбе молодежи.
В сибирской деревне
Деревенька. Она стоит на ведущей к прииску бойкой «золотой тропе», но до железной дороги — сотни километров.
Заезжий двор. В комнате, отделенной от сенец шаткой дощатой перегородкой, — слабый свет пятилинейной лампы. Робкий, тоненький огонек все время вздрагивает на срезе фитиля, вот-вот готовый погаснуть.
Елизарьев закладывает страницу дела карандашом и, поднявшись из-за стола, принимается ходить по комнате. Тихо поскрипывают половицы, сыплется с перегородки сухая известка, в открытое окно доносится с переправы далекий голос: «Па-а-ром… Го-о-ни па-а-ром!»
«Где же все-таки правильное решение?» — Елизарьев снова усаживается на табурет и склоняется над толстым судебным делом.
Как нужна ему сейчас помощь человека, который бы по-настоящему знал деревню! Елизарьев — потомственный горожанин, и деревня ему почти незнакома, хотя первые его впечатления о ней — живые, нестареющие — относятся еще к дореволюционному времени. В 1915 году, в предпасхальную субботу, он носил в село Бугры местному попу-богатею поздравительную депешу. Ни почтовой, ни тем более телеграфной связи с этим селом тогда не было, и новониколаевское почтово-телеграфное начальство прибегало в таких случаях к «босой эстафете», которую оплачивало ничтожными грошами. С телеграммой, упрятанной в серую солдатскую шапку, съезжавшую на нос, Елизарьев на пароме перебрался через Обь и, прошагав несколько верст, вручил телеграмму адресату. С острым любопытством оглядывал городской мальчуган поля и рощи, поражался богатству бугринского попа, его большому двору, табуну лошадей, который через двор гнали работники…
Потом он носил телеграмму в деревню Вертково
