его?
— Слишком общий совет, Иван, — ответил Елизарьев, принимая от следователя коленкоровую папку.
— Да, пожалуй…
Друзья усаживаются рядом, но вскоре убеждаются, что нужного ответа «кодификация» не содержит.
— В таком разе придется соснуть, — решительно поднимается Носов и, покосившись на открытое окно, из которого доносится еле различимый шелест листьев березы и мерное похрупывание почтового конька, негромко спрашивает:
— А ты не боишься?
— Чего?
— А помнишь… с Воскобойниковым?
Елизарьев помнит это происшествие: кулак-подсудимый на процессе, который шел под председательством члена краевого суда Воскобойникова, сбил стоящую на судейском столе лампу и в темноте пытался обезоружить милиционера.
— Хлопнуть меня — дело, конечно, нетрудное. А если ответить тебе: не боюсь. Думаю — не решатся.
Когда Елизарьев проснулся, Носова уже не было.
На столе лежало оставленное им письмо.
«Я опустошил все твои запасы — сухари, мясо, картошку. Лишь одна горчица выдержала мой натиск. Спасибо. Продолжу вчерашнюю мысль. Ты искал прецедент, который помог бы тебе в предстоящем решении. Затем ты согласился, что можно обойтись и без него. Вот и держись такого вывода. Жизнь подвела тебя к новому явлению. Думаю, что не ошибусь, если скажу: прецедент тоже имеет день своего рождения. Правда, и у вас — в краевом суде, и в нашем коллективе не всегда еще отдают должное человеку, проявившему смелость принять на себя ответственность за какое-то принципиальное решение, а тетушка-перестраховка все еще скрипит и бодрится. Что ж, однако, из этого следует? Новое неодолимо. Но оно должно быть замечено острым взглядом и обосновано с железной неоспоримостью. Подумай, обмозгуй — у тебя еще есть время. И вспомни историю со 107-й статьей. Вот он — превосходный образец! Привет! Надеюсь встретить тебя на обратном пути.
Иван».
Весь следующий день народные заседатели знакомились с делом. Елизарьев читал с ними документы, протоколы допросов и очных ставок, говорил о сильных и слабых сторонах следствия, комментировал законы и разъяснения.
В этой, почти исследовательской, работе он сам проверял себя и многое переосмысливал. Не оставляла мысль о записке Носова. «Вспомни историю со 107-й статьей». Это, пожалуй, и было самым верным советом. Историю с применением этой статьи он знал отлично.
Бюро Сибкрайкома партии слушало на своем заседании вопрос о хлебозаготовках.
В те дни страна переживала хлебозаготовительные затруднения. Кулак всячески «зажимал» товарный хлеб, он пытался взять советскую власть за горло. Это было первым серьезным выступлением кулачества в условиях нэпа. Возникла необходимость применения к укрывателям хлеба строгих мер.
Еще до заседания бюро раздавались голоса о необходимости наказывать кулаков по статье 107 Уголовного Кодекса.
Однако люди, возглавлявшие тогда судебно-прокурорские власти Сибири, не разгадав новых форм кулацкого саботажа, не находили «юридических оснований» к такой практике.
Статья 107, предусматривавшая ответственность за спекуляцию, была объявлена ими чисто «городской» статьей, применимой лишь в отношении городского спекулянта-барышника.
В действиях же кулака, ведущего разнузданную спекуляцию на хлебных ценах, эти люди не усматривали «нужных признаков».
Присутствовавший на заседании бюро Крайкома представитель ЦК партии принял сторону «одиноких голосов». Поддержанная членами бюро, а затем и Наркомюстом РСФСР новая точка зрения стала позднее официальным разъяснением.
Так родился прецедент.
Чрезвычайные меры возымели свое действие: беднота и середняки включились в решительную борьбу против кулачества, кулачество было изолировано, сопротивление кулачества и спекулянтов сломлено.
Вскоре состоялся процесс. Сессия Западно-Сибирского краевого суда под председательством Елизарьева заслушала дело о террористическом акте.
Судьи, уединившись в совещательной комнате, совместно решали теперь вопрос, так неотступно преследовавший председателя.
В чем же состоял этот вопрос?
Завязка была такова.
Миронов, молодой двадцатипятитысячник, проводил сельский сход. На повестке дня стоял жгучий вопрос — о создании колхоза.
Собрание близилось к концу.
Перо секретаря уже ставило на листе имена зачинателей артели, когда к столу, припадая на левую ногу, рванулся мужик в папахе.
Это был Гурий Сотников.
— Молокосос! — зло выдохнул он, пробираясь через народ к Миронову, и, сорвав с головы папаху, хлопнул ею по столу президиума. — Ишь ты, учитель какой выискался! Колхоз, колхоз! Врешь, парень! Ты еще щенок! — Мужик поднес тяжелые кулаки к побледневшему лицу Миронова. — Вот они… тысячи снопов на полосе вяжут, а вон Панька Шиянов, батрак безлошадный. Что я — ровня ему? В колхозе да в работе дружить с ним должен? Шалишь! Не выйдет! У меня кони — орлы. А я их в твой хомут запрягу? Не мути! Гаркни-ка лучше кучера да вали, откуда прибыл!..
Собрание было сорвано.
В обвинительном заключении говорилось:
«В тот же день Миронов был определен на постой к Николаю Сотникову — брату кулака Гурия Сотникова. Это было осуществлено при содействии подкулачников».
…Миронов сидел в горнице и читал газету. Кто-то решительно рванул дверь. Через порог шагнул большой мужик в длинном дождевике, едва державшемся на одном плече.
— Гость у меня, значит… — ехидно улыбнулся он в сторону Миронова.
Миронов встал.
— А ты не ершись, парень. — Пришедший медленно обвел горницу рукой. — Гость — так гость. Садись, покурим.
Хозяин первым сел на крашеную охрой широкую скамью у окна. Нашарил в кармане спички, закурил, Миронов тоже скрутил цигарку и, когда пригнулся, чтобы прикурить от спички, зажженной хозяином, понял, что перед ним — брат Гурия Сотникова.
— Да, с братом-то у тебя неладно вышло, — подтверждая догадку Миронова, сказал хозяин. — Обидел ты его… Ну да, бог даст, перемелется. Мужик — что тальник: его коза зимой погрызет, погложет, а по весне он снова лист пустит!
От Сотникова несло горьким перегаром самогона. Попыхивая дымком, хозяин сосредоточенно теребил никлый ус.
Неожиданно он вплотную приблизился к гостю и очень внятно сказал ему прямо в лицо:
— Эх, парень, не хотел бы, да скажу — плохи твои дела, разные бывают у нас случаи…
— Это какие же? — сухо спросил Миронов.
Хозяин чиркнул спичкой. И когда вспыхнувший огонек выровнялся, сильно дунул на него и швырнул погасшую спичку к порогу.
— Чуешь?.. Был огонек — и нету.
Первой мыслью Миронова после этого было уйти из избы Николая Сотникова, но, глянув на свисавшую с полатей пухлую детскую ручку, он передумал: «Нет, не может быть. Чтобы здесь же, у себя дома?.. Нет, просто пьян хозяин!»
И он остался.
Ночью Миронов проснулся от напряженной возни. У ног его против освещенного луной окна темным силуэтом стоял хозяин. На правой его руке, державшей топор, висела жена. Она шепотом уговаривала мужа, а Сотников бил ее жесткой ладонью по мокрому от слез лицу.
— Пусти, говорю… За кого на мужа встала? За щенка?! Пусти!..
Далее в обвинительном заключении говорилось:
«После покушения на Миронова, произведенного Николаем Сотниковым при подстрекательстве его старшего брата Гурия Сотникова, началось
