Среди обвиняемых были кулаки, преступники-рецидивисты, белые офицеры, осевшие в приманьчжурских золотопромышленных районах, чиновники иркутского губернаторства… Халатность, за которую их наказали, не была халатностью.
— Вы предостерегаете судей от возможных ошибок, — заговорил Елизарьев. — Это хорошо! Но следовало пойти дальше. Следовало заключить статью несколькими советами, не ограничиваясь фактами. О чем? О том, как выяснять и доказывать контрреволюционный умысел при непризнании вины. Согласитесь, что это довольно тонкая и конечно же важная вещь. У вас есть пример, когда диверсия надевает маску халатности. Или точнее: когда диверсант сознается в преступлении, но в преступлении, которое именуется халатностью. Я продолжу ваш пример. Допустим, что заведующий шахтой — бездельник, пьет, перебрасывается в картишки… Пикнички там, банкеты, тайные сердечные шалости. Словом, к работе стоит спиной. И вдруг — в шахте катастрофа… Еще одна настораживающая деталь: заведующий шахтой ссыльный бай. Не хватает лишь разоблачительной записки. Вот и скажите, не связана ли эта бесшабашная, и так и хочется определить — намеренная, показная, беспечность с катастрофой? Не соединяет ли их ниточка прямого у м ы с л а?
Елизарьев медленно ходил по комнате. Я чувствовал на себе его взгляд, внимательный и спокойный, и хотя он безжалостно критиковал мою статью, я сознавал, что он не хочет меня обидеть.
— И диверсанта, и вредителя отличает контрреволюционный умысел, — продолжал он. — Так ведь? Значит, надо прочесть мысли бывшего бая. Проще и легче прочесть их, когда налицо действия, поступки, и трудней, намного трудней, когда перед нами бездействие, внешняя халатность. Согласны? Если я знаю, что именно делал подсудимый и как он делал, — подчеркиваю: к а к, — то я нередко могу сказать, чего он хотел, что думал. Чеховский злоумышленник ходил по железнодорожному полотну и отвинчивал гайки. Но из того, как он это делал, каждый из нас заключил бы, что посягал он не на поезд, а на гайку… Вы не устали от моих прописей?..
— Что вы! Я слушаю с охотой.
— В вашем же примере все наоборот. Не делал и в то же время делал. Как же быть? Что посоветовать судье в этом случае? Я знаю один совет — искать действия. Да, да… За павлиньим хвостом беспечности, который распускает обвиняемый, надо искать действий, дел, поступков. И поверьте, дружище, только это, — я выделяю эти слова — только это даст в ваши руки необходимый ключ к чужой тайне. И к тайне и к правде! Лишь это позволит сказать, что вы имеете в папке уголовного дела — халатность или диверсию… Заведующий шахтой подписывал какие-то бумаги. Это действие? Он решал какие-то производственные вопросы. Снова действия? Выявляйте доказательства — вещественные, письменные, устные, — которые говорили бы о том, как он относился…
— К службе и к шахте…
— Вот именно! И к службе, и к шахте, и к мероприятиям партии, и к общей нашей народной судьбе… Подопрашивайте свидетелей, подвигайте вещи, которые он двигал, присядьте в его служебное кресло, обегите мыслью поле его работы, вдумайтесь в суть дела и главное — ищите и оценивайте факты… Художник малюсеньким штришком оживляет мертвый холст. Вот и у вас. Выясняется, скажем, маленькая подробность. Обвиняемый чуть ли не за день до катастрофы забраковал партию вполне доброкачественного крепежного леса, а другую, худшую, принял… Отвечает ли это утверждение обвинению в халатности? Нет, конечно. Пальцы следователя нащупывают ниточку причинности. Правда, это всего лишь ниточка. Впереди большая, очень большая нервная работа… Понятно ли, к чему я клоню?
— Понятно.
— Вот и сказали бы об этом. Надо было сказать и о другой стороне дела. Действительное неумение может быть принято за вредительство. Страшная ошибка! Человек напрягается, силится, но не может поднять мешка пшеницы, он или еще не приноровился, или слаб от рождения. А ему кричат: «Э, да ты ловчишь, ты вредитель, ты хочешь бросить этот мешок в поле…» Судья должен быть свободен от нездоровой подозрительности.
Николай Александрович бросил на меня быстрый, изучающий взгляд и, как мне показалось, смутился.
— Так и есть. Обидел!
Он зашел сзади моего стула, и я ощутил на своих плечах его руки.
— Ничего, дружище, ничего. Критиковать, конечно, и проще и легче. Винюсь.
Но он ошибался. Я был далек от обиды. Недостатки моей статьи, донельзя нашпигованной примерами, узость ее рамок, пробелы и пороки стали мне вдруг поразительно ясны. Я хотел одного — написать ее заново.
Два адвоката
…Середина дня. Я стою у книжного киоска, листая объемистую хрестоматию древнегреческой литературы. Киоск помещается в вестибюле Верховного Суда в Москве. Через вестибюль идут пути-дороги жалобщиков и тяжущихся, и поэтому обычно здесь людно. На этот же раз зал почти пуст. Листая книгу, я слышу, как за моей спиной беседуют два адвоката. Я видел их прежде и поэтому сейчас легко представляю себе их беседу. Один из них — белоснежно-седой старик без шляпы; он сидит на деревянном диванчике, снисходительно поджав губы, недоступный и чопорный. Другой, еще совсем юный, стоит напротив, улыбаясь.
Я не слежу за течением разговора, но вот после длительной и горячей речи старого адвоката воцаряется пауза, потом следует несколько быстрых реплик, и, наконец, явственно слышится голос младшего:
— Я не могу согласиться с той ролью, которую вы отводите адвокату. По-вашему, адвокат — простое продолжение преступника, его уста. И назначение защиты — всячески помогать подсудимому выкручиваться.
Я оборачиваюсь и вижу его лицо, полное иронии.
— Не так, конечно, прямолинейно, — отвечает седой.
— А как же? — с лица юноши исчезает улыбка, он говорит, еле сдерживая волнение. — Нас, Виктор Михайлович, учили иному. То, что сказали вы, противно… противно совести…
Я рассчитываюсь за книгу и тут только замечаю, что слева, у прилавка, стоит Елизарьев. Я вижу его в стекле витрины, а когда поднимаю голову, и он замечает меня.
— Вы не обедали?
— Нет.
Он расплачивается с продавцом и берет меня под руку…
Через полчаса мы сидим в летнем павильоне ресторана. Я спрашиваю Елизарьева:
— Вы не слышали, что говорили два адвоката в вестибюле?
— Слышал, — отвечает он. — Оба они — и старый, и молодой — вели разговор на одну щекотливую тему. Я курил у окна и, кажется, слышал все. Сначала говорил старый. Это была тонкая речь, умелая и, пожалуй, страшная в своей наготе. Он говорил, примерно, так: «Представим, вдет процесс… И представим еще, что вина подсудимого доказана. Его уличают люди, вещи, документы, да и сама логика. Уличают те, кто вложил ему в руки оружие, кто видел преступление, наконец, те, кому он проболтался по пьяной лавочке. Есть и другие доказательства — вещи подсудимого, смоченные кровью его жертвы, письма с его полупризнаниями, заключения экспертов. Словом, против человека, представшего перед судом, — уйма улик. Но в их цепи
