ограбила потребительскую лавку. Бесследно исчез 70-летний старик Еремеев. И снова на косяке ветер трепал гнусную записку: «С праздничком!»
А по весне на развилке дорог, почти сразу же за поселком Студеновским, из потемневшего снега вытаяла седая борода. Труп выкопали. Председатель Чемского сельсовета составил протокол: «Во рту деда Еремеева — холщовая тряпка». Начались поиски убийц, однако результата они не дали.
Спустя год в Новосибирске было зарегистрировано несколько виртуозных краж. Шайка неизвестных вскрывала и опустошала железнодорожные товарные вагоны на ходу поезда.
Поиски преступников, совершавших эти кражи, тоже долгое время оставались безуспешными. Но неудачи не обескуражили работников уголовного розыска.
Как-то на окраине города, в логу, над которым возвышался железнодорожный мост, было обнаружено белое мучное пятно. Выяснилось, что сверху упал мешок, лопнул, и кто-то из жителей окраины воспользовался «трофеем». Далее удалось установить, что воспользовалась им некая Кузьмина. На допросе у следователя она заявила, что в мешке была не мука, а манка — чуть ли не небесная, поскольку мешок «упал сверху». Уступая настойчивости следователя, Кузьмина вынуждена была более реально объяснить предполагаемое происхождение «небесного дара»: «болтают, Ванька и Васька из вагона выкинули».
На другой день Ванька и Васька были арестованы. Первый назвался Игнатовым, второй — Еремеевым.
— Еремеев, Еремеев… — раздумчиво повторил оперуполномоченный уголовного розыска. — Погодите, — а вы не из Чемской-Каменки?
Да, он из Чемской-Каменки, старожил ее, кулак. И не Еремеев, а Иванов. Был сослан в Нарым, бежал. Его приятель — тоже Иванов, Иван Иванов. И тоже кулак, и тоже нарымчанин поневоле. «Братовья мы сродные». А чужая фамилия — как бы добыча: «Потребилку разорили, много нас было; деда — на воз, за село. Убили. Вот я и взял его фамилию. Ванька — пистолю у деда взял, а я — фамилию».
Итак, все подсудимые сказали суду «нет».
Председатель объявил:
— Суд переходит к допросу Иванова-Еремеева.
Иванов поднялся вяло, с обычной развальцей. На нем была цветная рубаха без пояса, коротенький плисовый жилет — мода городской шпаны. Председатель спросил:
— Знаете ли вы сидящих с вами?
— Никого, кроме брата.
— А других?
— Других? Других следователь насбирал. С бору по сосенке.
Председатель помедлил.
— А свидетельницу Абашеву?
Подсудимый сдержанно улыбнулся.
— Знаю. Моя присуха. По-городскому — предмет сердца.
По распоряжению председательствующего в зал были доставлены вещественные доказательства: кусок ситца — старушечьего, в горошинку, сапоги, брусок мыла и другие вещи.
Председатель объявил, что все эти вещи изъяты на квартире Абашевой, и тут же спросил Иванова: правда ли, что их привез он?
Иванов ответил:
— Да, барахло мое. Горбом нажил.
— Значит, ваше? — переспросил судья и, когда тот, оглядев всю кучу, выросшую на столе суда, подтвердил «мое», негромко добавил:
— А вот ботинок, левый, — тоже ваш?
— Я уже ответил: все шмутки мои!
— А может быть, скажете: почему у ботинка нет пары?
— Не всем дана пара, — попробовал было отшутиться подсудимый. — Вот, скажем, Иван. Под тридцать парню, до скамейки достукался, а пары все нет…
Председатель оборвал паясничавшего Иванова и повторил вопрос.
— Потерял, должно быть! — ответил, наконец, подсудимый.
Елизарьев распорядился доставить в заседание еще одно вещественное доказательство. На судейском столе рядом с левым мужским ботинком появился другой, точь-в-точь такой же, только не с левой, а с правой ноги.
— Не этот ли ботинок вы потеряли? — спросил председатель.
Иванов не умом, а скорее кожей почувствовал грозящую опасность.
— Не похоже, что этот, — угрюмо ответил он. — Федот, да не тот… Где вы его взяли?
— А вы приглядитесь, — продолжал судья. — Тот и другой — сорок первого размера. Оба с резинкой — вот она. Крученый шнурок, медные пистоны. Видите? А теперь посмотрите на штамп. Ярославская фабрика, вот и номер… Я прошу стороны ознакомиться с вещественным доказательством.
Ботинки перешли к прокурору, затем минуту-две постояли на адвокатском столе и, наконец, оказались в руках подсудимого.
— Левый ботинок изъят у дамы вашего сердца, — продолжал судья, обращаясь к Иванову, — правый найден у потребительской лавки. И знаете когда? — в день ограбления!.. Понимаете, к чему это клонится!..
Иванов молчал, держа оба ботинка в бессильно упавшей руке.
Прокурор заявил ходатайство: допросить в суде колхозника Головизина — он видел Ивановых после ограбления где-то близ поселка Студеновского; допросить сожительницу подсудимого Абашеву — она покажет, что вещи и ботинок с левой ноги ей привез Иванов; затем допросить председателя сельского совета — он поднял ботинок с правой ноги у потребительской лавки и он же составил протокол об этой находке…
— Нечего… допрашивать! — отделяя одно слово от другого, произнес Иванов. — Я у следователя открылся первым, я и тут первым скажу: виноват! Чего еще!
Вслед за Ивановым начали «узнавать» друг друга и другие подсудимые. По просьбе представителя государственного обвинения суд огласил несколько документов. Признался Золотухин, признался Батыев, потом Иван Поляков…
Но истина не падает на судейский стол, как созревшее яблоко с дерева. По делу еще предстояла борьба. Ставшее наконец ровным течение процесса вскоре было снова нарушено.
Подсудимый Евдокимов заявил: «нет».
— И Васька, и Ванька — кулаки. И весь их дом, и деды, и прадеды — давнишние кровососы. Я говорю честно. А кто я? Бедняк — безлошадник, ихний холоп. Почти всю жизнь чертомелил на Ивановых… Член сельского совета. Был премирован гармошкой. Двухрядкой, к слову сказать, хроматической. И вот, судите. Я этих чемских мироедов описывал, продавал, раскулачивал — и Ваську, и Ваньку, и богоданную их мамашу, и дядьку по мамаше, — словом, зорил их гнезда, а теперь они надели на меня петлю. Дескать, грабил я с ними. Не верьте им, товарищи судьи, туман это все! Невинный я человек среди этой братии. Честно говорю, невинный!
Судья припомнил, что Евдокимов на протяжении всего процесса как бы чуждался других, сидел на отлете, в одиночку курил во время перерывов, сумрачно поглядывая в зал. И сейчас, большой, нескладный, в стоптанных броднях, какой-то унылый и, казалось, беспомощный, он невольно возбуждал сочувствие.
…Право на допрос подсудимого перешло к прокурору. Елизарьев задумался: кто же на самом деле этот Евдокимов — враг или нет? А что если братья Ивановы намеренно оговаривают честного и чистого человека? Исключено ли это? У них выбили из рук нож и обрез, и вот они хотят использовать свое последнее, теперь уже единственное оружие — ложь, клевету, оговор.
Как поступить?
— Значит, о преступлении Ивановых вам сказал следователь? — спрашивает Евдокимова представитель обвинения.
— Да. До этого я ничего не знал.
«Враг или нет? — продолжает думать Елизарьев. — Если враг, и если то, что он говорит, искусная ложь, и если мы простим этого врага, значит, выпустим зверя из клетки… Но если наоборот? Если это честный человек и суд накажет его? Накажет, не сумев разобраться?»
Дело кажется настолько запутанным, что он уже решает
