пухлый конверт, перевязанный резинкой.
— Что это? — требовательно спросил он у Пятибратова, развертывая небольшой чертеж, склеенный из нескольких прямоугольников ватмана.
Щеки и шея Пятибратова зарозовели, выражение лица стало угнетенно-обиженным. Но Елизарьев не отступал:
— Я спрашиваю, что это за штука?
Поборов мгновенную растерянность, Пятибратов ответил:
— Ничего! Это уж совсем к делу не касается.
— Все-таки?
— Ну, чертил в свободное время, проектировал…
Заседатель — старый железнодорожник, оседлав нос очками, держал перед собой «чертеж», как держат газету, и усердно рассматривал его. На бумаге красовался ядовито-зеленый локомотив на высоких красных колесах с белым вензелем: «ЕЛП» — Еруслан Лазаревич Пятибратов.
У станционной ограды на втором плане толпились девушки, а на деревянной платформе застыла темная фигурка дежурного в алой форменной фуражке.
— Нет, это не чертеж. — Заседатель-железнодорожник сердито ткнул пальцем в девичий рой у ограды. — Так, обыкновенная картинка!
Пятибратов встрепенулся, нетерпеливо откинул чуб, свисавший ему на глаза, и зло выдохнул:
— А вы не так скоро, гражданин заседатель! Тут и подумать надо!..
— Что же тут думать. Я — машинист. Паровозный машинист. И уже вижу, повезет он или не повезет. Не повезет!.. Колеса под Шмидта, труба и вот эта часть — под Декапода, свисток… Ну, свисток вроде необычный. А главное: каким же способом построить ваш локомотив? Ни расчетов, ни деталей…
Лицо подсудимого — это заметили все — стало по-детски растерянным.
Дело слушалось без прокурора. Выступал лишь представитель защиты, приглашенный матерью Пятибратова. Он говорил:
— Мой подзащитный хочет быть Амбой, неуловимым профессиональным вором. Точнее, он хочет казаться Амбой. Он стремится выставить на всеобщее обозрение свои блатные «подвиги» и стыдится при этом своих хороших увлечений. Он стыдится себя как труженика. Стыдится того, чем надо гордиться, и гордится тем, чего надо стыдиться. Вы помните, надеюсь, как вспыхнул он, увидев на судейском столе сделанный им чертеж локомотива? Амба застыдился Техника… Так кто же он на самом деле? Я вижу в этом случае подражание какому-то характеру, который Еруслану Пятибратову представляется чрезвычайно сильным. Этот «сильный» характер как бы незримо присутствует здесь, в нашем зале. Но полностью ли он господствует над Пятибратовым? Чего больше в этом человеке — плохого или хорошего, кто он по строю своей души — вор или труженик? Я решаюсь ответить: труженик. Но труженик, еще не осознавший себя и своего истинного места в обществе, петляющий от хорошего к плохому. И вы, граждане судьи, призваны помочь ему окончательно отойти от плохого и перейти к хорошему!
После заседания в совещательной комнате происходило следующее.
Как только была прикрыта дверь, Елизарьев спросил заседателя-железнодорожника:
— А что, Иван Иванович, будет у вас осенью набор в ФЗУ?
Старик железнодорожник понимающе глянул на судью и улыбнулся в усы.
— Как же! Будет. Да вот получится ли из него толк?
— Это вы о ком? — Судья перевел смеющиеся глаза на заседательницу в красном платочке. — Зоя Павловна, слышите?
Под стеклом лежала бумажка с текстом статьи 320 Уголовно-процессуального кодекса:
«При постановке приговора суд должен разрешить следующие вопросы:
1) имело ли место деяние, предписываемое подсудимому;
2) содержит ли в себе деяние состав преступления;
3) совершил ли означенное деяние подсудимый;
4) подлежит ли подсудимый наказанию за учиненное им деяние;
5) какое именно наказание должно быть назначено подсудимому и подлежит ли оно отбытию подсудимым».
Эта мудрая статья закона была во всех случаях путеводной для Елизарьева. Работа в совещательной комнате шла обычно по этим последовательным ступеням — первой, второй, третьей, четвертой, пятой, неразрывно соединенным одна с другой могучей связью логики. Судья знал по опыту, что нельзя решить второго вопроса, не решив первого, как нельзя решить и третьего, не решив второго.
На этот раз совещание судей началось с «непредусмотренного» формой вопроса: будет ли набор в ФЗУ? Остальное представлялось ясным.
Когда была прочитана последняя фраза приговора, Пятибратов глухо спросил:
— Меня — условно?
— Да. Условно. С годичным испытательным сроком. Теперь вам нет надобности бежать.
Председатель подал милиционерам знак, что они свободны. Пятибратов, растерянный, с посеревшим лицом, покосился на конвоиров, направившихся к выходу, и вдруг помахал им вслед финской шапочкой:
— До скорого свиданья!
Эта дерзкая выходка ошеломила зал. Глухой шум прокатился в публике. Все смотрели на председательствующего, но он молчал, ему не хватало дыхания.
«Неужели просчет?»
Всеобщее молчание было настолько внушительным, что Пятибратов ощутил вдруг неловкость и опустил голову.
— Суд делает вам строгое замечание! Это — во-первых. Во-вторых, — председатель помедлил, как бы взвешивая уместность того, о чем ему хотелось сейчас спросить Пятибратова, и все-таки спросил: — Словом… хотите ли получить обратно свои чертежи?
— Нет, — быстро ответил тот, не поднимая глаз. — Вот только писульки там есть да карточки — их прошу!
Елизарьев хорошо помнил и «писульки», и фотографию. На лицевой стороне фотокарточки — хорошенькая женская головка, а на оборотной — воровские вирши:
И на нежные тонкие грабки[3]
Обручок[4] золотой подарю,
Дорогая, носить будешь шляпки.
Обожаю твою красоту.
А ниже: «Твои слова, твоя Мура».
«Писульки» почти сплошь состояли из таких же «шедевров» блатной поэзии. И если Пятибратов тянулся сейчас к этой ветоши, пренебрегая чертежами, значит, он по-прежнему дорожил воровским и стыдился хорошего, значит, он не понял, не оценил человечности судебного решения…
— Хорошо, зайдите после заседания.
Судьи ожидали Пятибратова в полном составе. Через полуоткрытую дверь было слышно, что говорил выходящий из зала народ. «Этакого варнака и — на волю… — искренне возмущалась женщина в кашемировом платке. — Да он отца родного зарежет! Неверно? А вот и верно. Зарежет!» Голос женщины потонул в нестройном гуле возражений. «Выправится парнишка… И суд вон признал… Дурит только!..»
Елизарьев курил у окна, то и дело поглядывая на дорогу: «Придет ли?» Неожиданно на противоположной стороне улицы он заметил знакомую финскую шапочку с кожаной пуговицей на макушке: Пятибратов бежал по тротуару. Достигнув перекрестка, он приветственно помахал кому-то рукой и легким кошачьим движением прыгнул через канаву. По дороге, в облаке пыли двигался громадный грузовик. Машина чуть сбавила ход, и над высоким ее бортом мелькнули голенища сапог с белыми «манжетами».
Грузовик сделал крутой вираж и с ревом скрылся в переулке.
«Все!» — стукнуло сердце Елизарьева, и в тот же момент он почувствовал, что кто-то стоит рядом с ним. Обернулся. На него тревожно смотрели внимательные глаза машиниста.
— Ну что ж, Николай Александрович, пойду… — железнодорожник смущенно развел руками. — Звони, если что! Прямо в паровозные бригады…
— Позвоню, Иван Иванович… А насчет набора в ФЗУ — узнай все-таки…
…Из народного суда Елизарьев сразу же отправился на партийное собрание и домой вернулся
