головой…
Сейчас прокурор Муравьев сидел справа от Елизарьева за небольшим столиком и безостановочно задавал вопросы, — прямые, ясные, беспощадные.
«…Небрежный вопрос не приближает, а отдаляет истину», — припомнил Елизарьев, и ему сделалось жарко. Неужели все, что он спрашивал до сих пор, было толчением воды в ступе?
Прокурор спросил:
— Значит, вы были рядовым членом мыловаренной артели?
«Тишайший» из мыловаров — узкоплечий, очень подвижной, с подобострастным выражением лица — решительно ответил:
— Да.
— Хорошо. По материалам следствия, казначеем артели был избран Почковский, свидетель по этому делу?
— Точно. Это давнишний работник завода.
— Ваш работник?
— Да, — с той же решительностью подтвердил «тишайший». — То есть до ликвидации моего завода. А потом, после того, как у меня отобрали завод, он стал…
— Выше вас?
— Именно. Он теперь — казначей, а я — всего лишь рядовой член артели.
— Почему тогда этот, как вы сами признаете, безукоризненно честный человек не стал казначеем фактически? Почему фактически продолжали хозяйничать вы, старый хозяин, и в делах завода, и в делах кассы?
— Откуда это видно? — сдерзил «тишайший».
— А вот откуда, — прокурор извлек из пакета с вещественными доказательствами крошечную записную книжку в переплете из серебряной чешуи, с серебряной же застежкой-пуговицей и, полистав ее, продолжал:
— Узнаете? Ваша записная книжка? Читайте! Вот здесь: «М. Р. — 176 — 72»… Эту запись я расшифровываю следующим образом: от Мефодия Романова получил 176 рублей 72 копейки за мыло. Так? Ах, не так… Тогда откроем лист дела 88… Показания Мефодия Романова… Я их прочту… Что? — прокурор повернулся к «тишайшему». — Не следует читать? Значит, вы их знаете и, значит…
— Значит, да…
Елизарьев не смог бы сказать, какой из этих вопросов прокурора был главным. Но теперь все осветилось полным светом. Прокурор нащупал «волшебный» выключатель!
Следующего мыловара председательствующий допрашивал обстоятельнее, с вдохновением и с тем чувством особенного судейского такта, когда собственная позиция судьи остается в тени. Его поглощала теперь только одна мысль: «Как лучше?» Он уже не думал о присутствовавшем в зале Степняке и вспомнил о нем лишь во время обвинительной речи.
Степняк по-прежнему сидел у окна. Придвинувшийся к нему заместитель что-то шептал ему долго и возбужденно, время от времени показывая карандашом в блокнот, наставительно стучал им и снова что-то говорил. Но Степняк почти не слушал его и, наконец, отодвинув блокнот рукой, кивнул на оратора.
Речь государственного обвинителя подходила к концу. Он говорил:
— Идя на процесс, я купил у лоточника вот эту книгу, — прокурор держал в руках небольшую книжку в мягком переплете. — Это — книга о нашем суде, о судьях. Мое внимание привлекла в ней одна статья. Я позволю себе небольшое отступление… 13 мая 1921 года басмаческая шайка Муэтдин-Бека — четыре тысячи сабель — совершила нападение на продовольственный транспорт, шедший в направлении города Ош, и зверски расправилась с горсткой продармейцев. На дороге остались десятки изуродованных тел. В июле Муэтдин-Бек ворвался в Ош и опустошил его. В кишлаке Конджар он вырезал местный советский гарнизон… Через два-три месяца он держал в трепете всю восточную Фергану. Кишлаки были обложены непомерной данью. Трудовое население испытывало самые тяжкие лишения…
Елизарьев повернулся в сторону прокурора. Полный недоумения, он будто спрашивал: «Разве мы слушаем дело Муэтдин-Бека?»
Заметив этот немой вопрос, оратор в свою очередь повернулся в сторону судей.
— Я постараюсь рассеять вполне законное недоумение. Муэтдин-Бек и семеро его ближайших сподвижников были приговорены к расстрелу… Я хочу провести одну параллель. Тогда, в ту пору, опаснейшим видом преступлений был политический бандитизм. И органы юстиции вели в сущности гражданскую войну. Полевую сессию военного трибунала Туркестанского фронта сопровождал бронепоезд, а подсудимые содержались в броневой башне. Теперь, в наши дни, муэтдин-беки стали «тихими» мыловарами. И хотя судебные органы не ведут теперь гражданской войны, но они все-таки ведут войну, правда, другую, в других формах, но в сущности против того же врага. Муэтдин-Бек стрелял из английской винтовки, а при аресте у него был изъят коран лондонского издания… Ваши подсудимые, товарищи судьи, создавая лжеартель, пытались подменить социализм капитализмом. Они стреляли из того же оружия и благоговели перед проповедями того же «издания»…
Под впечатлением речи прокурора преступление мыловаров открылось судье с какой-то новой, особенной стороны. По-иному, зримо, почти физически он ощутил опасность этого преступления.
— Я прошу сурового приговора… — говорил прокурор. — Приговор по делу Муэтдин-Бека народ встретил с ликованием. Вы работаете для блага трудящихся, и ваш приговор по делу новых нынешних муэтдинов будет понят и одобрен трудящимися, и в их числе — рабочими этого мыловаренного завода, теми рабочими, фактическое раскрепощение которых произошло не после революции, не в 1917 году, а лишь сейчас — после того, как возникло это судебное дело…
Приговор был объявлен. Елизарьев вместе с народными заседателями направился в свой кабинет. Он заметил, что в зале у окна никого не было. «Должно быть, ушли», — решил он, но вскоре уже из кабинета услышал знакомое: «э-гей, хлопче, не хвилюйся!», сказанное кому-то в коридоре.
В дверях показался улыбающийся Степняк.
— Ну, молодо-зелено, волновался?.. Хорошо, хорошо!.. — и, обернувшись к своему заместителю, громко спросил: — Так, что ли, Павел Иванович? Хорошо?
Павел Иванович с улыбкой развел руками: так, дескать, но тут же вытянул из кармана громадный блокнот, моментально заставивший Елизарьева насторожиться.
— Нет, это — потом, — поднял Степняк ладонь, опускаясь на стул. — О грехах — после, на президиуме… А и целом, прямо скажу, хо-ро-шо! Но есть и ложка дегтя. И пресолидная… Но об этом — потом… И еще одно. Я наблюдал весь процесс, но не видел суда. Не было суда! Был Елизарьев, был председательствующий в суде, но коллегии я не видел. Ни один из народных заседателей не открыл рта. А ведь у вас были прекрасные люди. Я знаю их.
Елизарьев молчал.
Да и что он мог ответить?
— Я объясняю это одной причиной: ты не познакомил заседателей с делом. Верно?
— Да.
— Словом, учти. И не делай скучного лица! — Степняк поднялся, — А пока — будь здоров!
Народный судья вызвал секретаршу.
— К какому времени вы пригласили народных заседателей?
— К десяти.
— Измените. Пусть явятся на час раньше.
На состоявшемся вскоре заседании президиума окружного суда с докладом о процессе над «мыловарами» выступил Сова-Степняк.
Мешочек серебра
Уголовное дело существенно отличается от гражданского. Почвой уголовного дела является преступление, почвой гражданского — главным образом спор об имуществе, об имущественном праве. Дело по иску «досточтимого» Модеста Петровича к фабриканту Лазареву, о котором мы говорили выше, — гражданское дело; дело «мыловаров», создавших ложную артель, — уголовное.
Отвечающий по уголовному делу именуется подсудимым. Он может быть наказан. По гражданскому — это ответчик; суд
