в стенах суда — сначала в должности курьера, потом секретаря — он наблюдал сотни дел и, казалось, уже хорошо знал, как они ведутся. Но вот — первое дело, по которому он сам председательствовал.
Ему и в голову не приходило, что это доставит столько волнений.
Он стоял у окна своего крохотного кабинета. За окном лежала улица, замощенная булыжником. Мокрая после только что прошедшего дождя, она сияла на утреннем солнце.
К зданию суда подкатила пролетка. С нее сошел нэпман Лазарев — грузный человек в песочного цвета френче и в бриджах с блестящими леями. Он шагнул через лужицу и, постегивая хлыстом по голенищу, направился в помещение. Простучали его уверенные шаги сначала на улице по деревянному тротуарчику, потом за дверью в коридоре суда.
В зале становилось людно. Почти беспрерывно стучали откидные сиденья.
Неожиданно Елизарьев вспомнил о своих заметках по делу и принялся искать их, перебирая бумаги. Припомнилось золотое правило: «Составьте план. Перечислите стадии процесса, статьи, детали судебного дела. И знайте — это поважнее, чем компас в первом плавании»… Но куда же запропастился этот план?
В дверь постучали.
«Секретарша», — подумал Елизарьев.
— Войдите!
Но в дверях показалось бородатое лицо. Из-под низко надвинутой косматой бараньей шапки с болтающимися завязками пытливо смотрели зоркие, не по годам, живые глаза.
— Можно, стал быть? — осведомился пришедший и, не теряя времени, бочком протиснулся в дверь.
— Прошу, прошу…
Дед присел. Степенно сняв шапку, он положил ее на колено. Потом захватил бороду в горсть и тотчас же распушил ее, легонько подправив ладонью снизу.
— Ну что ж, обождем… — покладисто сказал он, наблюдая за Елизарьевым, который торопливо просматривал бумаги. — Ты, мил человек, не беспокойся.
Но уже через две-три минуты он переложил шапку с одного колена на другое и с той же ласковой уважительностью напомнил:
— А ты не забудь, парень… Слышь? Как только появится этот… народный судья… Так ты и доложи ему: дескать, Иван Мирошников. Рекой сюда плавился. Бакенщик, скажи. И скажи: время горячее — сплав.
— Сейчас, сейчас, — машинально ответил судья, с толовой ушедший в бумаги.
Бакенщик помолчал, поморщился и снова переложил мохнатую шапку.
— Не в тебе нужда, мил человек. Мне ведь судью надо.
Только теперь до Елизарьева дошло, наконец, в чем дело, и, подняв улыбающееся лицо, он весело сказал:
— Судью? Ну хорошо, дед. Правда, время не приемное, но уж если ты рекой плавился, слушаю.
Старик неожиданно рассердился:
— И на что мне твоя персона, парень? Еще раз обсказываю — мне нужен судья! — Он встал и с сердцем нахлобучил свою шапку. — Когда, говори, приплавиться?
— В этом нет необходимости. Я — судья. Выкладывай, дед, свою заботу.
Старик усиленно заморгал и сказал смущенно:
— Ну, уж если ты судья… так я ничего. Ум, говорят, бороды не ждет.
Но глаза Мирошникова все еще с простодушным удивлением и недоверчивостью глядели на стоящего за столом молодого парня в русской косоворотке. Не совсем исчезло это выражение и после того, как, заручившись советом, возбужденный и благодарный, он распрощался с Елизарьевым.
…Через притихший, сосредоточенно внимательный зал к судейскому столу направились судьи. Елизарьев шел, несколько опередив заседателей. Бледный, преувеличенно торжественный, он не различал людей и видел перед собой лишь коротенькую кумачовую скатерть на судейском столе. Но сев на председательское место, тотчас же заметил справа в пестрой толпе знакомую бороду бакенщика.
«А ведь говорил, с отъездом торопится».
Впрочем, дедова дотошность не казалась ему удивительной. Действительно, чересчур моложавым он выглядел для своей солидной должности.
Дело, лежавшее на судейском столе, было очень простым.
В начале 1928 года за недоимки по налогам у владельца фабрики искусственной подошвы нэпмана Лазарева было описано имущество. Надо заметить, что, помимо своей фабрики, Лазарев много времени уделял охоте. Она была его страстью. Он слыл великолепным стрелком-стендистом, предпринимал осады медвежьих берлог, любил фотографироваться в широкополой альпийской шляпе с ружьем в левой руке на отлет. Квартиру его заполняли охотничьи трофеи, чучела и главным образом ружья разнообразнейших систем, марок и калибров: древние берданы, современные «геко», «винчестеры», «зауэры», автоматические магазинки, штуцеры, «парадоксы». Жемчужиной этой коллекции было штучное ружье льежского завода в Бельгии, изготовленное по особому заказу. У льежского ружья было две пары сменяемых стволов.
И вот, когда все изъятое у Лазарева — хрусталь, чайное и столовое серебро, ковры, меха, кипы шерстяных тканей, а также вся его «оружейная палата» — было снято с привычных мест и вывезено, хозяин решил прибегнуть к последнему средству. В народный суд посыпались заявления с просьбой вернуть то серебряный самовар, то ковер, то иную вещь, изъятую при конфискации. Заявления писали подручные Лазарева, мотивируя свои просьбы «правом собственности»: дескать, вещь моя, а у фабриканта она оказалась случайно.
Сегодня народный суд слушал дело о льежском ружье.
Речь истца, человека преклонных лет, в непомерно больших манжетах, была очень краткой. Он просил исключить из описи имущества охотничье ружье льежской марки, якобы приобретенное им у фабриканта Лазарева два года назад.
Судья спросил:
— А скажите, каким образом ваше ружье оказалось у старого хозяина?
Человек в манжетах понимающе улыбнулся и тотчас же заговорил твердо и отчетливо.
— Видите ли, в одном стволе я нашел досадную неисправность. И мне представилось, что гражданин Лазарев, превосходный, как известно, оружейник и прежний владелец этого ружья, сможет дать мне полезный совет. Тогда я вручил ему эту драгоценность за каких-нибудь два-три дня до этого… — истец запнулся, — гм… рокового, смею сказать, события.
«Что ж, это вполне возможно, — подумал Елизарьев, но, глянув на ответчика Лазарева, на его пальцы, нервно барабанившие по колену, невольно насторожился: — Лазарев волнуется. Почему?»
Еще неделю назад Елизарьев был секретарем Новосибирского окружного суда. Тогда, как и сейчас, он сидел за таким же большим судейским столом. Он лишь пересел из одного кресла в другое: прежде был справа от судей, теперь — в середине. Но как это меняло его роль! То и дело приходила мысль: «Будет так, как решишь ты, как решат вместе с тобой заседатели. Никто другой — только ты и они».
— Я попрошу объяснить одно противоречие. — Елизарьев сделал паузу и продолжал, оттеняя голосом каждое слово: — Почему вы передали старому хозяину не только те стволы, в которых нашли неисправность, но и другие? И те, что нуждались в ремонте, и те, что не нуждались в ремонте?
Переступив с ноги на ногу, истец вопрошающе, мельком, глянул на фабриканта. И тут же замолол явную чепуху.
Пальцы фабриканта перестали барабанить по колену.
Между тем Елизарьев продолжал задавать вопросы:
— Значит, в стволе была неисправность. И что же — Лазарев устранил ее?
— Помилуйте, это черная работа! Дефект так и
