остался. Я шел к нему только за советом.
— Следовательно, вы сможете показать суду этот дефект и сейчас?
— Простите, я не вижу ружья.
— Ну, это минутное дело. Я распоряжусь, чтобы ружье доставили.
— Боюсь… гм… что, я не смогу… у меня прескверная память.
«Ах, вот как!» — подумал Елизарьев и, взглянув в зал, заметил белозубую улыбку бородатого Мирошникова. Старик сидел во втором ряду, отогнув ухо ладонью, и удовлетворенно кивал головой.
Картина прояснялась.
Елизарьев и прежде встречался в судах с пройдохами торгашами и заводчиками. Слушались десятки дел о нарушении единых государственных цен, о неплатеже налогов, о несоблюдении режима труда на частнохозяйственных предприятиях… Но всегда, во всех случаях перед судьями были две стороны.
А здесь?
В деле о льежском ружье истец не был истцом и ответчик не был ответчиком. Истец был агентом фабриканта, его орудием, его заводной говорящей куклой. В сущности, это был сам фабрикант. И, таким образом, обе процессуальные стороны были, по сути, одной стороной. Они и не помышляли спорить. Человек в манжетах, истец по бумагам, просил об удовлетворении иска, человек в песочном френче — Лазарев, выступая в роли ответчика, стремился к тому же. Вещь, изъятую государством, он во что бы то ни стало хотел вернуть себе с помощью подставного ходатая.
…Слово было предоставлено ответчику. Выдержав длинную паузу, Лазарев заговорил холодно и равнодушно:
— Я уверен, что суд… выражусь точнее: я уверен, что судьи передадут спорный «льеж» досточтимому Модесту Петровичу. Я готов присягнуть, что он действительно купил у меня это ружье и что сделка состоялась именно 15 марта 1926 года. К сожалению, истец плохо помнит подробности… Вы очень проницательно, граждане судьи, — я бы даже сказал, мудро — подметили противоречия в некоторых объяснениях Модеста Петровича. Но противоречия эти — видимость, мираж. Причем вся путаница, как я думаю, объясняется провалом памяти досточтимого истца — я прошу извинить меня, Модест Петрович, — и той губительной контузией, которую он перенес в четырнадцатом году. Простите, гражданин председатель, я не утруждаю вас изложением подробностей? Нет? Благодарю вас… Здесь возник вопрос, каким именно образом оказались у меня вполне исправные стволы? Смею уверить вас, это произошло очень просто.
Говорящий снова сделал многозначительную паузу.
— Дело в том, что и те и другие стволы исправны. И они были исправны! Я получил обе пары стволов одновременно. Принес мне их Модест Петрович, помнится, перед пасхой. Кстати, явился он в хорошем подпитии — принес и попросил снять ржавчину. Теперь вы, Модест Петрович, припомнили, видимо, эту частность, — Лазарев величественно повернулся к человеку в манжетах. — Да и есть ли, граждане судьи, нужда в подтверждениях Модеста Петровича? В зале сидят свидетели, выставленные истцом и приглашенные в суд вашей повесткой. Спросите их. Я уверен, гражданин… дай бог памяти… гражданин Балохончик подтвердит, что он вместе со мной снимал эту ржавчину, а гражданин…
«Что ж я наделал! — промелькнуло в сознании Елизарьева, и он почувствовал, как гулко застучало его сердце. — Я же не удалил свидетелей из зала!»
Ответчик продолжал:
— Я предвижу, что судьи назовут меня странным ответчиком — чересчур покладистым. Не скрою, это так. Но если мне будет позволено, я объясню причины. Деньги Модеста Петровича — трудовые деньги, он — бывший служащий английской концессии «Лена — Голдфилдс». Я продал ему вещь, и мне прискорбно…
«Что же теперь делать со свидетелями?» — продолжал думать тем временем молодой судья, механически перелистывая дело.
Было очевидно, что свидетели подставные. Они показали бы теперь то, чему их научил здесь, в зале, этот подошвенный коммерсант. Да и можно ли их допрашивать? Ведь нарушен закон — они сидели тут на протяжении всего заседания.
Елизарьев наклонился вправо к одному из народных заседателей, потом влево к другому и объявил:
— Дело слушанием отложено.
Это было бегством с капитанского мостика.
Председателем овладело непобедимое чувство горечи и угнетения. При разрешении следующих дел он боялся глядеть в зал, представляя себе старого бакенщика — хмурого, с сердито поджатыми губами. Вопросы задавал невпопад, тусклым, потерянным голосом, с трудом удерживал в памяти цифры и факты: воображение его снова и снова повторяло процесс о льежском ружье. Он мысленно довершал его, исправляя промахи, разоблачал фабриканта. А когда заседание было закончено, неожиданно обнаружил, что два дела — оба по искам о праве застройки — были решены против закона.
Закон!
В феврале 1921 года, когда Елизарьев пришел в суд, страна еще писала свои первые законы. Кодексов не было. Судьи руководствовались не статьями законов, а революционной совестью и революционным правосознанием. Декрет о суде № 1 разрешал местным судам пользоваться законами свергнутых правительств, но «лишь постольку, поскольку таковые не отменены революцией и не противоречат революционной совести и революционному правосознанию». Практически же старыми законами почти никто не пользовался. И это понятно. Под угрюмо-торжественными сводами старых судебных зданий, в залах с барельефами Фемиды появились простые советские люди, углекопы Черембасса, бывшие политкаторжане-подпольщики, партизаны, красноармейцы, пришедшие творить суд по-иному, от имени и в интересах народа, и потому так естественным было их решительное, революционное отрицание старых законов.
Но к середине 1928 года, к моменту, когда Елизарьев был назначен народным судьей одного из участков города Новосибирска, советская юстиция располагала уже не только кодексами (частью к тому времени переработанными), но и множеством книг и комментариев. Молодой судья деятельно изучал их, был постоянным участником создававшихся тогда юридических кружков, но теперь, после процесса о злополучном «льеже», он с особенной силой почувствовал, насколько узок круг его знаний.
На следующий день Елизарьева пригласили в окружной суд.
— Сам председатель звонил, — докладывала секретарша, сочувственно поглядывая на судью. — И таким голосом, таким голосом…
…Весть о назначении Елизарьева народным судьей его друзья-комсомольцы приняли как свою общую победу. Сколько было поздравлений, пожеланий, теплых, участливых расспросов… А председатель окружного суда Сова-Степняк тряс ему руку и гудел, пророчил: «Все будет в порядке, Николай… Шире шаг, дружище!»
И на вот — «шагнул»…
Направляясь в окружной суд, Елизарьев не страшился ни нотаций, ни даже наказания… Им владел не страх, а стыд, горечь, досада.
Он знал свое первое дело, как пять пальцев. И все-таки провалился! Небрежность? Нет, прежде всего — легкомыслие. А дальше, при рассмотрении следующих дел? Здесь он понадеялся на свои старые знания, не перечитал законов. «Э, да что тут мудреного — право застройки».
Он не был готов. И потому, что не был готов, не перечитал каких-то двадцати строк в законе, суд дважды сказал «нет» вместо «да». И в двух случаях неправого признал правым. Незнание судьи стало судебной несправедливостью.
Он припомнил такой случай.
Сова-Степняк поругал как-то по телефону народного судью Михалева — человека самолюбивого,
