Читаем без скачивания Психология - Уильям Джемс

В зрительных ощущениях есть группа иллюзий, которые мы истолковываем согласно обычным приемам, хотя они вызваны необычными объектами. Таковы фигуры, видимые в стереоскопе. Каждый глаз видит в нем по картине, причем картины отличаются между собой весьма немногим; находящаяся против правого глаза представляет изображение предмета немного правее, находящаяся против левого — изображение того же предмета немного левее. Изображения, получаемые обоими глазами от телесных предметов, отличаются несходством именно такого рода, так что мы обычным путем реагируем на полученные впечатления и видим одно телесное изображение. Если переставить изображения, то мы получим полую форму предмета, ибо она дала бы глазу именно такие несходные изображения. С помощью псевдоскопа, прибора, изобретенного Уитстоном, мы имеем возможность глядеть на телесный предмет и в то же время видеть каждым глазом изображение, получаемое от предмета другим глазом. При этом мы воспринимаем телесный объект в виде вогнутой формы, но лишь в случае, если есть вероятие, что он на самом деле вогнутой формы.

Таким образом, процесс восприятия остается верным закону: мы всегда реагируем на ощущение, если возможно, определенным способом, и изменение способа этого настолько вероятно, насколько вероятна наличность в данном случае соответствующего объекта. Например, человеческое лицо никогда не воспринимается в псевдоскопе в виде вдавленной формы, так как совмещение представления вогнутой формы и очертаний человеческого лица не входит совершенно в наши привычки. На том же основании легко превратить вогнутое изображение в выпуклое или раскрашенную соответствующим образом внутренность маски — в выпуклую поверхность.

Своеобразные иллюзии движения предметов получаются, когда глазные яблоки двигаются помимо нашей воли. Выше (глава VI) мы видели, что зрительное ощущение движения возникает первоначально благодаря движению изображения по сетчатке. Впрочем, в начале движения это не относится ни к внешнему объекту, ни к глазам. Такое определенное отнесение движения возникает позднее и подчиняется при своем развитии некоторым простым законам. Мы верим, что предмет двигается, а глаза неподвижны, всякий раз, испытывая на сетчатке ощущение движения. Благодаря этому у нас возникает зрительная иллюзия после быстрого вращения на одной ноге: нам кажется, что окружающие предметы продолжают вращаться вокруг нас в том же направлении, в каком за мгновение перед тем вращалось наше тело. Это объясняется тем, что глаза при таких условиях бывают возбуждены так называемым nystagmus (дрожание), в их орбитах возникает дрожание, которое можно наблюдать при головокружении после вращения у всякого человека. Так как эти дрожания бессознательны, то ощущения движения, вызываемые ими на сетчатке, относятся нами обыкновенно к внешнему объекту. Через несколько секунд вращение исчезает. Оно может быть прекращено, если мы произвольно сосредоточим глаза на какой-нибудь точке.

Существуют иллюзии движения противоположного характера; их каждый мог наблюдать на железнодорожных станциях. Обыкновенно, если мы сами двигаемся вперед, то все наше поле зрения скользит по сетчатке назад. Если мы двигаемся в экипаже с окном, в повозке или в лодке, то все неподвижные предметы, видимые нами, как будто скользят в противоположном направлении. Поэтому всякий раз, как мы замечаем, что все предметы, видимые в окно, двигаются в одном направлении, мы реагируем на это впечатление обычным путем, предполагая перед нами неподвижное поле зрения и приписывая движение экипажу, окну в нем и самим себе. Таким образом, когда мы сидим в вагоне на станции, а перед нами проходит и останавливается другой поезд, причем его вагоны заслоняют собой все поле зрения, затем поезд этот начинает двигаться далее, нам кажется, будто мы сами начали двигаться, в то время как другой поезд стоит на месте. Впрочем, если при этом нам удалось мельком увидеть через окна движущихся вагонов или через промежутки между вагонами часть станции, иллюзия собственного движения мгновенно пропадает, и мы тотчас замечаем движение другого поезда. Здесь мы опять делаем только наиболее привычный, кажущийся нам наиболее вероятным вывод из непосредственных ощущений.

Другая иллюзия при движении объяснена Гельмгольцем. Когда мы глядим из окна быстро мчащегося поезда, то большинство попадающихся на пути предметов: дома, деревья и т. д. — кажутся очень малыми. Это происходит оттого, что мы в первое мгновение воспринимаем их несоответственно близко, так как их параллактическое движение назад непривычно быстро для нас. Выше было сказано, что при нашем движении вперед предметы кажутся нам движущимися назад, и чем они ближе, тем быстрее совершается их кажущееся перемещение. Таким образом, относительно большая скорость движения назад так прочно ассоциировалась с близостью предмета, что, замечая эту скорость в движении предмета, мы считаем его находящимся близко. Но при данном размере изображения предмета на сетчатке чем ближе предмет, тем меньшей нам кажется его натуральная величина. Таким образом, чем скорее мы двигаемся в поезде, тем ближе кажутся нам дома и деревья, а чем ближе они кажутся, тем меньшими они должны выглядеть (при той же величине изображения на сетчатке). Ощущения, связанные с конвергенцией и аккомодацией глаза и с переменой размеров изображения на сетчатке, порождают иллюзии при оценке размеров объектов и расстояний между ними. Подобные иллюзии принадлежат также к первому типу.

Иллюзии второго типа. Сюда относятся иллюзии, при которых мы воспринимаем ложный объект, потому что наш ум занят им всецело в момент восприятия и всякое ощущение, которое хоть сколько-нибудь с ним связано, сообщает толчок цепи ожидаемых образов и порождает в нас убеждение, что ожидаемый объект действительно перед нами. Вот всем хорошо знакомый пример подобной иллюзии: «Охотник, подстерегая кулика в засаде, вдруг замечает, что поднялась и мелькает среди листвы птица, по размеру и оперению напоминающая кулика; не имея времени определить дальнейшее сходство этой птицы с куликом, охотник немедленно умозаключает от сходства цвета и размеров к наличию остальных свойств кулика, стреляет и к величайшей досаде находит дрозда, а не кулика. Со мной случилась именно такая иллюзия, и я едва верил глазам своим, что убил дрозда, так убедительно стало для меня под влиянием воображения ложное восприятие» (Romanes. «Mental evolution in animals»).

Таковы же иллюзии в играх, в ожидании врагов, в страхе перед мертвецами и т. п. Всякий, ожидающий в сильном страхе появления чего-нибудь в темном месте, примет любое неожиданное впечатление за это явление. Дети, играющие в «палочку-воровку», преступники, укрывающиеся от преследователей, суеверные люди, спешащие через лес или кладбище при лунном свете, человек, заблудившийся в лесу, девушка, робко назначившая возлюбленному свидание вечером, — все они подвержены звуковым или зрительным иллюзиям, которые заставляют их сильно волноваться, пока иллюзия не прекратится. <…>

Так называемые корректорские иллюзии. Я помню, как однажды вечером в Бостоне, поджидая омнибус с надписью: «Mount Auburn», который мог бы доставить меня в Кембридж, я прочитал на дощечке приехавшего омнибуса именно эти два слова, между тем как на ней (я узнал впоследствии) было написано: «North Avenue». Иллюзия была чрезвычайно жива: я едва поверил, что глаза обманули меня. Аналогичные иллюзии возникают при чтении. Лица, постоянно читающие газеты и романы, не могли бы читать так быстро, если бы для восприятия слов им нужно было воспринимать отчетливо каждый отдельный слог и каждую отдельную букву. Более половины букв читатели дополняют воображением, и, наверное, менее половины воспринимается ими с напечатанной страницы. Если бы это не было так, если бы мы воспринимали каждую букву в отдельности, то типографские ошибки в хорошо знакомых нам словах никогда не пропускались бы незамеченными. Дети, которые еще не привыкли разом охватывать мысленно целые слова, читают так, как напечатано. Напечатанное нашими же буквами, но на иностранном языке мы читаем настолько медленнее, насколько содержание книги нам менее понятно и насколько медленнее мы можем охватывать мысленно слова. Но тем скорее при этом замечаем опечатки. Вот почему произведения, написанные на латинском, греческом и в особенности еврейском языках, содержат менее опечаток, так как исправляются немецкими корректорами с большей тщательностью в иностранных сочинениях, чем в произведениях, напечатанных на их родном языке. Двое моих знакомых знали еврейский язык, один — очень основательно, другой — поверхностно; однако последний преподавал еврейский язык в учебном заведении. Когда однажды он обратился к приятелю с просьбой помочь исправить упражнения учеников, выполненные на еврейском языке, то оказалось, что преподаватель умел гораздо лучше находить даже самые мелкие ошибки в extemporalia (импровизациях) своих учеников, чем его ученый приятель, потому что ученый привык слишком быстро охватывать смысл целого слова, не разбираясь в его частях (Lazarus. «Das Leben der Seele»). В разговорной речи половина звуков, якобы воспринимаемых нами извне, дополняется нашим слуховым воображением. Привычная нам речь понятна, даже когда произносится тихим голосом или звучит издалека. Речь на малознакомом языке при тех же условиях непонятна: идеи связаны с определенными звуками в последнем случае не так прочно, как в нашем родном языке, и потому не возникают с такой быстротой в нашем уме по поводу известных звуковых впечатлений.