У заводской проходной толпилось много женщин. Одни пришли с санками, другие принесли судки, чтобы получить из заводской столовой обед для заболевшего на работе мужа. Бестолковые вахтеры их почему-то не пропускали, ждали каких-то распоряжений директора.
Худая, с выбившимися из-под платка седыми волосами женщина кричала в телефонную трубку:
— Когда же ваша столярка сколотит гроб? Вы же обещали! Сколько ждать можно? Филипп уже десять дней в сенях лежит, похоронить не могу. Нельзя же обманывать! Войдите в положение…
Ей, видимо, отвечали, что столярка перегружена подобными заказами, что нужно подождать еще.
— Ну нет! Я до директора дойду, — погрозилась женщина. — Он вас поторопит!
Дав отбой, она принялась звонить директору.
Ко мне прицепился мальчонка лет шести. Он был в засаленном отцовском ватнике, в черных чулках и больших ботинках. Дрожа от холода, заморыш спросил:
— Дяденька, нет ли папироски? Ну пожалуйста.
— Тебе еще рано курить, — ответил я. Мальчонка не отставал и продолжал канючить:
— Я не себе, папа послал. Просит хоть чинарика достать. «Смерть курить хочется». Дайте хоть махорочки, дяденька, вам же выдают… Папа сам бы попросил, но он ходить не может.
«Видимо, очень человек страдает без курева, если такого малыша на мороз послал», — подумал я и, вытащив три папироски, отдал их мальчонке.
Обрадовавшись, он спрятал добычу за отворот старой финской шапки и бегом помчался домой.
Я прошел на наши сетевики «Вятку» и «Онегу». Они стоят рядом. Эти корабли построены для одной цели: ставить в гаванях, проливах и в море оградительные противолодочные сети. Но в эту навигационную кампанию сетевики мало занимались своим делом, больше перебрасывали войска и пушки, так как, имея малую осадку, могли ходить по Неве и мелководью залива.
Сетевики не раз бывали под обстрелом и бомбежками. Они основательно износились и требовали капитального ремонта. А на завод рассчитывать не приходилось, он только давал кое-какие материалы да предоставлял морякам возможность работать в цехах.
Когда хочешь плавать на прочном и маневренном корабле с исправными машинами, то до всего дойдешь. На сетевиках нашлись изобретательные ребята. Они хитроумными камельками обогревали помещения, свет добывали из отслуживших свой век старых аккумуляторов, приспособив к ним крошечные аварийные лампочки.
Погревшись у камелька и выпив кружку горячего кофе, который краснофлотцы раздобыли в последнем походе на Ханко, я подробно записал, как были придуманы различные приспособления и найдены заменители. Опыт следовало распространить.
Возвращался я с Петрозавода более кратким путем.
Лед Невы был причудливо разрисован пересекавшимися тропинками. На всем протяжении реки виднелись темные фигуры. Многие ленинградцы тащили за собой санки, сгибаясь под тяжестью груза. Одни везли вязаночки дров, другие — в бидонах и ведрах — воду, третьи перевозили домашний скарб, четвертые больных. Основная масса пешеходов — женщины. Что бы мы делали без них? Мужчины оказались более хрупкими, они выходят из строя быстрей.
Женщины вытачивают снаряды, отдают свою кровь, ухаживают за ранеными, обезвреживают неразорвавшиеся бомбы и снаряды, гасят пожары, присматривают за ребятишками, стоят за продуктами в очередях, ходят за водой на Неву, поддерживают порядок в домах… Да разве перечислишь все, что приходится делать женщинам в осажденном городе!
Лишения и заботы сильно изменили недавних франтих. Они одеваются во что попало, лишь бы согреться, не обморозиться. Самой модной одеждой стали ватные стеганые брюки, такие же ватные куртки и шерстяные платки. Но этой легкой одежды не хватает. В ход пошли долгополые допотопные шубы, салопы бабушек, манто. Чтобы они не волочились по земле и не мешали ходить, их подвязывают солдатскими ремнями и веревками.
Бредут женщины с тусклыми взглядами, опухшими лицами, с мешками под глазами. Впрочем, многие красят губы помадой, чтобы они не трескались на морозе.
Дорогие мои ленинградки, что же сделала с вами война! Ведь еще совсем недавно нас, военных моряков, вы встречали приветливыми взглядами и добрыми улыбками. Сейчас же некоторые блокадницы смотрят на нас отчужденно, почти враждебно, словно обвиняют: «Это вы так близко подпустили фашистов к городу и обрекли нас на муки!» Но озлобленных женщин немного. У большинства нет неприязни к военным, они просто потупляют взгляд или стыдливо отворачивают худые носатые лица, чтобы мы не могли разглядеть преждевременных морщин, синяков и «цыпок» под глазами. А если какая взглянет невзначай, то смущенно, как бы прося прощения за то, что она подурнела. Очень уж тяжела жизнь без воды, тепла и электрического света.
Если будем живы, то надо в самом центре города воздвигнуть памятник безымянной блокаднице — ленинградской женщине, которая взяла на себя тяготы осажденного города, сумела выжить и помочь мужчинам не сдаться врагу.
Ленинградка на монументе не будет выглядеть рослой и могучей, какой обычно изображают мать-Родину, ее надо делать хрупкой и худенькой. Ведь все величие ее в том, что вот такая на вид слабенькая женщина сохранила силу духа и сумела одолеть пещерную мглу, почти полюсный холод и смерть.
Ее надо поднять на пьедестал вместе с детскими саночками. И пусть в глазах ее светятся, не слезы, а непримиримость. Слез не осталось, они давно выплаканы.
Все это я придумал в пути, едва передвигая ноги. На корабле мне повезло. Лекарский помощник, который увлекается стихами, увидев, как я промерз и устал, приготовил горячую хвойную ванну. Этакой благодати я не надеялся увидеть даже во сне. Мороз, тьма, а тут электрический свет и колышется зеленоватая прозрачная вода, которая приятно пахнет хвоей и прогревает тело, покрытое гусиными пупырышками.
Блаженствовал минут сорок.
Стрельбы сегодня нет, а может, я не слышал далеких разрывов.
20 января. Накопив много материала для газеты и листовок, я собрался в Кронштадт. Мороз усилился. Военком минзага Коваль, сочувствуя мне, приказал старшине из баталерки выдать на дорогу сухой паек, при этом добавил «согревающий». Я получил большой сухарь, банку рыбных консервов и четвертинку водки. Навряд ли это можно назвать сухим пайком, но согреться и насытиться им можно.
До Горской наша машина добралась за восемьдесят минут. По пути четыре раза у нас проверяли пропуска. На лед не хотели пропускать: недавно был обстрел. Мы подошли к командиру контрольно-пропускного пункта и стали убеждать:
— На таком морозе вода мгновенно стынет. Чего вы опасаетесь, мы проскочим.
И он нас пропустил. А зря. Черная вода в полыньях еще не застыла. От нее поднимался пар и на ветре мгновенно превращался в колючую водяную пудру.
От каждой полыньи веером расходились трещины, из которых тоже проступала вода. Лед под нашей легковушкой колыхался и потрескивал. Только благодаря умелому маневрированию и скорости мы проскочили опасные места и довольно быстро добрались до Котлина, А там дежурному сказали, что грузовые машины нельзя выпускать на лед, утонут.
В таких случаях рисковать нелепо. Глупейшая гибель.
Мое «войско», пока я отсутствовал, несколько подраспустилось. Корректор занялась шитьем, а наборщицы и печатник за пять пачек концентрата гречневой каши печатали бланки для военторга. Клецко же, оставшийся за старшего, по-медвежьи отсыпался. Он прерывал дремоту лишь на завтрак, обед и ужин. От сна опух и стал каким-то серо-зеленым.
Взяв его в оборот, я спросил:
— Почему позволяете на нашей бумаге печатать бланки?
— Я здесь мелкая сошка, — стал жаловаться он. — Если прикажут — могу сказать только «есть», на большее у меня нет полномочий.
— А почему столько времени уделяете сну, когда не собран материал по ремонту кораблей?
— Сплю, чтобы не думать о еде, — начал дурашливо оправдываться он.
Я пригрозил, что если еще раз застану его днем спящим, то немедля отправлю на гауптвахту. А там, как известно, на сутки дают только кружку воды и сухарь, так что много о еде думать не придется.
Корректору и наборщицам вручаю текст листовок и приказываю:
— Приготовить оттиски к ужину. Все другие работы прекратить.
Военторговцы, узнав, что их бланки не печатаются, попытались воздействовать на меня через Фоманова. Заместитель начальника политотдела зашел в типографию и тоном хозяина сказал:
— Пусть твой Архипов печатает бланки. Это с моего разрешения.
— Мне устного разрешения мало, — возразил я. — Прошу письменный приказ, чтобы я под вашу ответственность приостановил выпуск газеты и принялся изводить бумагу на канцелярские бланки.
— Хочешь отношения обострить? — как бы удивляясь моей недальновидности, спросил он.
— Зачем же обострять? Просто не желаю отвечать перед Пубалтом за деяния доброго дяди. У меня бумаги на газету не хватает, приходится тираж уменьшать, а вам бланки понадобились.
