Ледокол все же пришел своим ходом и привел притопленную подводную лодку в Кронштадт. Здесь в объемистые цистерны «Правды» было залито семьсот тонн соляра.
Тот же ледокол через несколько дней повел тяжело нагруженную подводную лодку в затемненный Ленинград. Шли в тридцатиградусный мороз в сплошной мгле, делая все возможное, чтобы ни одна искорка не выдала корабли. И это удалось морякам. Гитлеровские артиллеристы приметили конвой, когда он уже подходил к огражденной части Морского канала. Открытый вдогонку огонь не причинил вреда.
В самые темные дни ленинградские электростанции получили горючее, чтобы выработать ток цехам, изготовляющим танки, пушки, снаряды, осветить и дать тепло госпиталям, детским садам, хлебопекарням и общественным столовым.
8 января. Все наше начальство отбыло в Ленинград. Там ремонтируются крупные корабли. В Кронштадте остались заместители. Меня вызывают в Пубалт на совещание редакторов многотиражных газет, а поговорить о транспорте не с кем. Связываюсь по телефону со старшим политруком Семеновым — редактором многотиражки «Огневой щит». Тот посоветовал:
— Приходи к шести утра к четвертой северной казарме. Пойдет грузовая машина с медиками. Только не опоздай. На улице мороз. В заливе еще холодней. В открытой машине замерзнешь.
В казарме остались валенки одного из инструкторов политотдела. Решаю надеть их. Но в Ленинграде погода капризная: сегодня мороз, а завтра оттепель. В валенках по воде не будешь ходить. Запихиваю в вещевой мешок сапоги.
Печатник принес еще мокрые листы оттисков последнего номера газеты. Я вычитал их, подписал и попросил разбудить меня в пять утра.
Сегодня улягусь спать раньше. Предстоит нелегкий путь.
11 января. Вот я и в Ленинграде. Пишу в теплой и светлой каюте на корабле. Мы добирались из Кронштадта в Ленинград больше десяти часов, и не просто, а с преодолением препятствий и приключениями.
На эвакопункте ко мне и Семенову присоединился политрук Кронфельд, редактировавший многотиражку фортов. Медики не хотели троих брать на свою трехтонку. Шофер уверял, что у машины плохие скаты, ее нельзя перегружать. Но его заставили посадить нас и еще двух женщин.
Мы выкатили на лед первыми. Ночью была метель.
Дорогу во многих местах замело так, что машина застревала. Нам приходилось соскакивать на лед и дружно толкать трехтонку. А она буксовала, обдавая нас ошметками снега.
Восемь километров ледовой дороги мы преодолевали часа два. А когда выбрались на берег и миновали контрольный пункт, шофер объявил:
— Дальше машина не пойдет, кончилось масло. Буду, ждать, когда его подвезут.
И он стал закрывать одеялами капот грузовика. Зная шоферские уловки, я остался сидеть в кузове. Но мои спутники спрыгнули в снег и стали звать:
— Плюнь. Тут до вокзала недалеко. Поедем в Ленинград поездом.
И я пошел с ними. Когда мы свернули на тропу, ведущую к вокзалу, то увидели, как наша трехтонка газанула и умчалась на Приморское шоссе. Подлец шофер обманул нас.
Недалеко от железнодорожного пути мы увидели труп, завернутый в половик. Конечно, заволновались: «Кто такой? Почему труп брошен?»
Две школьницы, проходившие с сумками мимо, сказали:
— Это Водовозов, он третий день валяется.
Нас удивило равнодушие девочек. В Кронштадте убитых и раненых убирали быстро. Значит, они здесь нагляделись такого, чего мы не знаем.
На вокзале нам сказали, что поезда не ходят уже второй день. Нет дров. Ждать бесполезно.
Как же добраться до Ленинграда? Мы вышли на Приморское шоссе. Там увидели еще одного мечущегося кронштадтского редактора.
— Машины не останавливаются, — сказал он. — Проносятся мимо. Больше часа голосую.
Тогда мы решили не стесняться: вытащили пистолеты и выстроились на дороге.
Мчавшаяся пятитонка, нагруженная пустыми железными бочками, замедлила ход и остановилась. Из шоферской кабины выскочил капитан.
— Что за безобразие! По какому праву машины останавливаете?
— Нам надо в Ленинград, а по-иному вас не остановишь.
— Никого не беру, у меня скаты плохие.
Но мы не поверили ему, все забрались в кузов и даже втащили к себе двух медичек. Капитан, видя, что с нами ничего не поделаешь, махнул рукой и скрылся в кабине шофера.
Грузовик дернулся и понесся по избитой дороге, бренча бочками.
Чтобы спокойней было ехать, мы все бочки поставили на попа, а сами сгрудились у кабины. Но и здесь пронизывал колючий холод. Мороз был не менее двадцати градусов. Встречный ветер резал щеки ножами, слеплял веки.
Я повернулся спиной к ветру и увидел перед собой молодую медичку, которая, не снимая с плеч вещевого мешка, лежала грудью на бочке, а руки засунула в рукава. Мороз выбелил ей поднятый воротник шинели, выбившиеся из-под шапки прядки волос, брови и ресницы. Лицо и лоб у нее покраснели от холода, а левая щека и край подбородка начали белеть.
«Обморозится», — подумал я и посоветовал девушке растереть лицо. Но она так окоченела, что не могла шевелить пальцами.
Мы сняли с нее вещевой мешок и принялись растирать плечи, пальцы, щеку… Делали это старательно, но, видно, не очень умело, потому что девушка принялась отбиваться:
— Хватит… довольно… вы содрали кожу… болит!
И на глазах у нее выступили слезы. Пришлось припугнуть:
— Не плачьте! Слипнутся ресницы, не раскроете глаза.
И медичка мгновенно умолкла, а затем уже сама вытерла платком лицо досуха. Оно у нее пылало.
Пятитонка довезла нас до Каменного острова. Здесь машина сворачивала к складам, укрытым в парке. Мы все сошли на дорогу и отправились дальше пешком.
Первое, что нас потрясло, — это обилие трупов. Потоки саночек и спаренных лыж, на которых, словно мумии, лежали завернутые в простыни либо в портьеры, занавески и ковры ленинградцы, умершие от истощения.
Впрягшись по два-три человека в импровизированные сани, тащили покойников на кладбище подростки и женщины. Мужчины встречались редко. А кто не мог раздобыть лыж или саней, волочили своих родственников в оцинкованных лоханях, в длинных, грубо сколоченных ящиках из фанеры, поставленных на полозья.
Некоторых силы покидали в пути. Они садились на саночки с трупами и понуро отдыхали, а может быть, медленно умирали.
Мы подошли к двум женщинам, закутанным в шерстяные платки, перекрещенные на груди.
— Вам дурно? Чем можем помочь?
На нас уставились непомерно большие, скорбные глаза.
— Вы же не пойдете с нами на кладбище? — с трудом проговорила одна.
— Нет, спешим.
— Тогда обойдемся… дотащим как-нибудь сами.
Двум ремесленникам, везшим в ящике убитую снарядом мать, мы дали по сухарю. Они тут же начали их грызть.
Медичка спросила:
— А отец у вас есть?
— На фронте, — ответил, хмурясь, старший. — В том месяце писал.
— Куда же вы теперь денетесь?
— Перейдем жить на завод. Нам позволили.
Трамвайная линия на Кировском проспекте была погребена под толстым слоем плотно утоптанного снега. Автобусы не ходили. Пешеходы шагали прямо по мостовой. Многие из них тащили за собой детские саночки. Саночки в городе стали главным видом транспорта.
На площади Льва Толстого застряла пятитонка. Издали показалось, что она загружена сеном, прикрытым брезентом, а когда мы подошли ближе, то увидели, что в кузове горой лежат окостенелые на морозе трупы.
Уже было два часа дня. Вдруг начался артиллерийский обстрел. Снаряды с характерным шуршанием и свистом пролетали над нами и хлестко разрывались где-то вблизи за домами. Эхо повторяло грохот.
— Сейчас накроет, — сказал Семенов. — Надо бы переждать.
Мы поспешили под сводчатую арку ворот и там, прижавшись к стене, стали прислушиваться. Это вызвало у проходившей мимо ленинградки презрение:
— Тоже вояки! Обстрела испугались!
Нам стало неловко. Сделав вид, что мы укрылись от ветра только покурить, подымили малость и вышли на панель. Впереди на мостовой вспыхнул оранжевый клубок разрыва. Зацокали по стенке дома осколки, и с верхних этажей посыпались стекла. Глупо было шагать навстречу опасности, когда вокруг были надежные укрытия, но так поступали ленинградцы, и нам не хотелось позориться.
В переулке почти против кинофабрики в зеленоватый пивной киоск угодил шальной снаряд и разбил его в щепы. К месту взрыва мгновенно кинулись женщины и принялись растаскивать обломки. Их не пугала смерть — необходимы были щепки, чтобы сварить обед и хоть немного погреться у жестяных печурок, которые, как в дни гражданской войны, вошли в быт блокадников.
У памятника «Стерегущему» сворачиваем вправо и шагаем вдоль парка. Мороз выбелил поблескивающей изморозью стены домов, столбы, деревья. В Зоологическом саду тишина. Там уже нет ни зверей, ни птиц.
