— Потом научу, — усмехнулся Ясур, с удовольствием посматривая на валявшийся поодаль ремешок, которым он обычно прихватывал пустой правый рукав рубахи и халата. Пращу соорудить несложно, гораздо труднее подобраться к чутким-джейранам и запулить камнем в глаз детенышу, отставшему от матери. Хвала Предвечному, попал с первого раза…
Несказанное удивление охватило Фарра вечером пятого дня — он различил в сумерках пятнышко костра, разведенного на брошенном стойбище возле колодца, к которому направлялись они с Ясуром. Старик коротко приказал Фарру лечь в траву и затаиться, сам же отправился разведать — не мергейты ли устроили привал? Он долго отсутствовал, а когда Фарр начал всерьез беспокоиться, издали послышался крик:
— Фа-арр! Пойди сюда! Бояться нечего! Юноша поднялся, привычно отряхнул некогда белый, а теперь серовато-бурый от степной пыли халат мардиба и уверенно пошел на голос. Уж коли Ясур позвал, значит, действительно опасности никакой нет. Наверное, пастухи остановились на ночевку.
Это оказались не пастухи. Когда Фарр появился в свете костра, он заметил, что вокруг разведенного в открытом глиняном очажке огня сидят несколько женщин с маленькими детьми, двое или трое старцев и полдесятка молодых, сильных и увешанных оружием мужчин. Одеты по-саккаремски: халаты, темные тюбетейки с вышитым узором, старики в тюрбанах, но отнюдь не богатых — простолюдины. Сидевший у костра Ясур, уже разговорившийся с самым представительным седобородым и дородным стариком, завидев Фарра, вскочил и неожиданно склонился в наипочтительнейшем поклоне.
— Мы ждем тебя, почтенный мардиб, — сказал Ясур, не поднимая взгляда. Присаживайся же к огню.
"Хороший из меня мардиб, — подумал Фарр, чувствуя, как жжет на голени рана, оставленная острой степной колючкой. — Грязный халат, тюрбан, будто у нищего, холщовый мешок за спиной, хожу босиком… Лучше бы ты молчал, Ясур. И вообще, когда мы один на один, ты меня шпыняешь, будто слугу, а когда появляются люди… Фарр атт-Кадир снова становится мардибом, служителем Незримого".
Как Фарр ни хотел узнать, что за люди собрались возле старинного колодца, задать вопросы ему не позволили. Мигом возле костра, окруженного высокой, выложенной глиной и камнями оградой (чтобы горящий сушняк не снесло ветром), появился потертый коврик, "почтенного мардиба" усадили, налили из бурдюка кобыльего молока, а затем угостили похлебкой. Фарр вовсе не понимал, отчего эти мужчины и женщины всерьез приняли его за служителя Атта-Хаджа, — обычно священнослужители величественны, на их белоснежных одеяниях нет ни пятнышка, они носят богатые туфли и красивый камень на тюрбане… Мардибы стары, степенны, украшены уважаемой всеми серебряной бородой. А здесь какой-то безусый юнец, грязный и пропыленный.
Ясур, как и положено верному слуге мардиба, устроился за правым плечом Фарра и молча наблюдал. Сам атт-Кадир, от голода не обращавший внимания на почтительные взгляды незнакомых ему людей, ел похлебку из сушеного мяса и сладких корешков, отхватывая крепкими зубами куски сухой, но казавшейся сейчас такой вкусной пшеничной лепешки, и не думал ни о чем. Наконец-то он оказался среди своих, настоящих саккаремцев. Вкусная еда, умиротворяюще трещит костерок, можно выпить дрянного, но столь чудесного вина…
Он не заметил, как сожрал полкотелка, и только тогда сообразил, что еда, скорее всего, готовилась для всех. Смутившись, Фарр оставил плошку, глянул на старика, с которым прежде беседовал Ясур, и неуклюже поклонился, благодаря.
— Сосуд моего сердца переполнился розовым вином счастья, — вычурно начал седобородый, заметив взгляд Фарра. Мигом стало ясно, что он здесь предводительствует, как и положено по всем людским законам самому старшему и умудренному жизнью мужчине. — Моя семья, происходящая из Хадруна, что на полдень от этого места, благодарит мардиба за принятую им скромную трапезу…
"Хадрун, — вспомнил Фарр, — это наши, из шехдадской провинции. Большой торговый поселок на главной дороге, ведущей к Табесину. Беженцы. Как они спаслись, вот интересно?"
Фарр ощутил сильный тычок Ясура, незаметно ударившего «мардиба» сзади, и тотчас понял, что нужно делать. Благодарить пока не следовало, мирские разговоры, по уложению Провозвестника, можно вести только после захода солнца, которое больше чем наполовину уплыло за горизонт, оставляя степь под ликом узкого месяца и загорающихся в окутывающемся тьмой ночи небе звезд. Вспоминая, как обычно говорил погибший в Шехдаде Бириндяэдк, Фарр поднялся, обратился лицом к закату — то есть в сторону, где находился священный храм Мед дай, — а затем снова пал на колени и, коснувшись лицом земли, произнес первые слова молитвы:
— Во имя Царя Царствующих, Отца Мира и всех людей, да будет благословен он сам и его божественная Дочь! Во имя всех богов, что были его сыновьями, во имя любезного нашим сердцам мира и во славу Атта-Хаджа…
Небеса померкли, и только на закате пылала ярким неземным светом звезда, висящая над далеким Мед дай. Фарр знал, что Предвечный услышит молитву и ответит.
— Да пребудет всегда с нами имя твое, Атта-Хадж…
Фарр и Ясур распрощались с беженцами из Хадруна тотчас после рассвета. Злой и невыспавшийся Фарр старательно скрывал плохое настроение от почтенных старцев и позволил себе лишь по-змеиному шикнуть на Ясура, который с утра не слишком любезно растолкал "глубокочтимого мардиба". Ясур, впрочем, мигом заткнулся, проворчав только:
— Ночью всякий человек спит, а не треплется е первыми встречными до самого захода луны…
Это была совершенная правда. После вечерней молитвы Фарр уселся возле костра и начал расспрашивать хадрунцев об их приключениях. Ничего интересного они не рассказали, однако Фарр жадно слушал обычную для военного времени повесть о бегстве из осажденного городка, которое стало успешным только благодаря темной ночи и невнимательности непривычных к крепким сакка-ремским винам мергейтов, обложивших Хадрун.
Беженцы направлялись к Полуночи, в Самоцветные горы, а точнее — к их восходному скату.
Один из старейшин происходил родом из крайне отдаленного горного села и был уверен, что родственники обязательно примут и его, и попутчиков. А мергейты не станут соваться в скрытые меж скалами долины. Что им там делать? Степнякам больше интересны богатые земли за Кух-Бенаном или в Междуречье.
Фарр перезнакомился со всеми, но, как и положено мардибу, то есть человеку уважаемому и образованному, беседовал лишь со старцами — неписаный саккаремский закон гласил, что умудренные годами и опытом прожитой жизни люди суть источник всей и всяческой мудрости, что житейской, что божественной. Молодежь вежливо внимала беседам мардиба со старейшинами, затем начала постепенно расходиться и укладываться спать. Стражу, однако, выставить не забыли — Ясур посоветовал, да и один (непохожий на прочих хадрунцев вероятно, чужеземец с полуночи) воин, лучше других вооруженный и явно разбирающийся в ратном деле, отдал несколько непререкаемых приказов своим товарищам по несчастью. Затем этот человек, на которого Фарр обращал внимания меньше всего, сам ушел в темноту, сказав, будто встанет на дальний пост в четверти лиги от колодца.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
