вы лежите, лежите. С вашим давлением лучше не скакать.
– Давление. Понятно. А я чувствую, голову прямо разрывает на части.
– Дмитрий Кириллович, вы где были вчера? Что-нибудь помните?
Репину стало неловко. Он крепко зажмурился, как в детстве, словно это помогло бы ему спрятаться. Сейчас он уже меньше попадал в неловкие ситуации, но привычка осталась.
– Вы знаете, ничего я не помню, – виновато сказал он. – Как отрезало.
– Где вы живете? Адрес назвать сможете?
Дмитрий Кириллович опять попытался напрячь память. Что же это такое? Он вообще где? А кто здесь перед ним? Где он? Он попытался оглянуться по сторонам. Небольшая комната, ряд пустых кроватей. Одна, две, три. На четвертой кто-то спит, закутавшись в одеяло. Слышно слабое сиплое дыхание. В углу шкаф и раковина. Белое полотенце. Занавески на окне нежно-голубого цвета.
Дверь скрипнула.
– Валя, ну что там? Очнулся наш найденыш?
– Очнулся, Елизавета Петровна. Но ничего не помнит.
Над Репиным склонилось еще одно лицо. Женщина в очках. Русые волосы аккуратно заколоты. Эта была без маски. Большие глаза, строгие черты лица, на лацкане такого же синего халата небольшая блестящая брошь.
– Зрачки чистые. Давление?
– Сейчас нормализуем.
– Разговаривать может? Эй, господин товарищ, вы разговаривать можете?
– Стараюсь. – Дмитрия Кирилловича вдруг отпустило. Боль ушла. Пришло ясное осознание, что он в безопасности. – Больница? – спросил он.
– Вроде того, – ответила она. – Как себя сейчас чувствуете?
– Уже гораздо легче.
– Елизавета Петровна, ставим капельницу.
– Хорошо. Потом очухается, будем разбираться, откуда взялся персонаж.
Когда ангелы ушли, одеяло на соседней кровати зашевелилось. Послышалось бурчание, пружины кровати заскрипели от возни.
– Дадут, что ли, мне поспать сегодня, черти?!
– Эй, браток, слышь, как тебя?
– Какая разница? – Из-под одеяла вылезла всклокоченная рыжая голова. – Чего тебе?
– Расскажи, это что?
– Ночлежка для бомжей. Ты в первый раз, что ли?
– В первый. Ночлежка?!
– Эй, ты чего? Чокнулся слегка? Тебя под утро привезли, патрульные заметили. У них тут спевка, как бомжей найдут, сразу сюда тащат. Тебе повезло еще, что народу сегодня нет. Все разбежались, а вообще здесь хорошо. Правда, надоедает жутко.
– Тебя как зовут, старина? – Дмитрий Кириллович с соседом решил познакомиться. На вид тому было лет тридцать.
– Витек я. Погоняло – Ламборджини.
– Зачем мне твое погоняло? Витек, скажи мне, а курить здесь можно?
Парень сбросил с себя одеяло и сел на кровать.
– Че-то есть захотелось. Не, курить здесь нельзя. Только на веранде, там в углу место специальное есть. А ты, дед, конечно, крепыш. Вчера, когда тебя привезли, я думал, что к утру сдохнешь, как Вован.
– Чего?!
– Да ты лежи, лежи. Я здесь уже неделю ошиваюсь. Вован был до тебя, не спасли его, сдох, туда ему и дорога. Отмучился. Пойду пожрать поищу.
Витек проковылял в коридор. Дмитрий Кириллович почувствовал, как по всему телу разливается тепло и тяжесть. И на этот раз уснул спокойно.
Он проспал весь день и всю ночь. Только утром следующего дня Репин почувствовал тихие толчки в плечо. И где-то на грани сна и яви он вдруг ясно увидел картину той роковой ночи, когда вместе со всей свитой депутата-коллекционера бежал из его особняка. С полчаса они ехали по извилистой дороге в лесу. Потом по ночной трассе. Алишеровские ребята все время вполголоса переговаривались, иногда кивая на Репина. Побег был очень спешным. Дмитрий Кириллович еще не видел в таком возбуждении эту всегда уверенную в себе компанию охранников. Для него все это было странным, хотя он и многое уже повидал за годы работы с перекупщиками.
В каком же это было году? Он пытался вспомнить, как Алишер, пытаясь произвести на него впечатление в начале их знакомства, посылал за ним на Измайловский рынок черный мерседес. Щуплый, невысокого роста водитель Искандер был у него вроде личного охранника. Он картинно выходил из машины и молча стоял рядом, пока из ворот рынка не выходил Репин с тяжелой сумкой, полной своего мудреного товара. Искандер участливо подхватывал сумку и открывал пассажирскую дверь. Этот спектакль казался Репину ужасным, он все время чувствовал себя неловко при этой холуйской возне водителя. Ребята-художники, которые знали Репина много лет, смеялись. «Кириллыч! Заслужил наконец-то!» А когда там же за прилавками выпивали после хорошей продажи, кто-то обязательно говорил: «Век нам, ребята, эту мазню продавать, если только Репин за нас словечко не замолвит». Было и так, что он просил Искандера особо пьяных коллег развезти по домам. За это он получал, конечно, вечную благодарность друзей и недовольство водителя. Но когда алишеровские братки приезжали в Измайлово, то вели себя там как полные хозяева жизни. «Кириллыч, ты вот с этими отморозками дружишь? Продался, значит?» – сказал ему в сердцах однажды однокашник Пашка, и обида эта оставила у Репина в душе зазубрину. Пашка был прав. Отморозки, но что делать-то?
Сейчас Репин просыпался медленно. Ночная картинка стояла у него перед глазами. Машина остановилась в темноте на каком-то перекрестке, фар не включали. Один из парней вышел, из багажника достал баул. Порылся в нем, вынул узкий термос, налил из него полную кружку.
– Рэпин, выходи. На, выпей, чтобы согреться, нэпонятно, сколько тебе еще здэсь куковать.
Дмитрий Кириллович, задремавший от изрядной порции коньяка, медленно вывалился из машины. Его дорожная сумка висела на шее, и для него сейчас она была особенно важна. В тот момент, когда Артурик рявкнул, что всем надо уезжать, он рванулся в свою комнатенку рядом с мастерской. Схватил вещи, рубашку и свитер. Потом его словно током пробило: «А икона?!» Икона, которую он так бережно чистил, раскрывал, гладил все эти дни? Что с ней? Алишеровским браткам на нее было явно плевать, им бы ноги унести подобру-поздорову. Самого хозяина не сегодня-завтра под арест возьмут. Анжела вообще такими вещами не интересуется. С улицы уже послышалось гудение мерседесов. Дмитрий Кириллович метнулся в мастерскую, встал перед образом. На секунду замер – Господи, помилуй. Поднял образ и плотно замотал его в свою рубашку. Сунул сверток в сумку.
– Эй, художьник, ты нас задэрживаешь! – Услышал грозный окрик.
– Бегу, бегу, – чуть ли не на ходу прыгнул в открытую дверь машины. И с тех пор сумку из рук не выпускал.
Вот и теперь проверил. Сумка на шее, икона на месте: доска была крепко прижата его барахлом.
– На, художник, выпей полную чашу, чтобы теплее было.
Дмитрий Кириллович взял в руки кружку, в нос ударил запах коньяка. Подумал, и правда надо испить, от волнения в горле пересохло. Три больших глотка сделал, коньяк явно горчил, выдохнул:
– Дай, что ли, закусить чем.
Алишеровский охранник с ухмылкой достал из кармана
