по ночи-то рванулись. Метель началась, отец правит, я на нартах молюсь. Потом меняемся.
Степан вдруг остановился, закрыл глаза и сжал зубы.
– Зачем я тебе все это рассказываю теперь, Женя? – Рыдания он сдерживал, но по щекам тихо полились крупные слезы. – Сколько уже лет прошло, а у меня эта картина перед глазами стоит. Мы на собаках, а Советы-то на лошадях. Одна была надежа, что перепутают стоянку, в тундре заблудиться немудрено. Но, видно, кто-то из наших их вел. Не перепутали. Сволочи. Когда на стоянку мы приехали, нашли там пустые яранги[45]. Оленей нет. Никого нет. А у дороги… Вся семья… Отец Иван, жена его Дарья и дети, трое, два пацана и девчонка. Расстреляли их ироды. Никого не пожалели.
Степан схватил шапку и молча уткнулся в нее, сотрясаясь всем телом.
– Вот так у нас, Женя, было. – Юджину нисколько не резало слух его русское имя. Он уже привык, что здесь тяжеловато быть Юджином. Да и не нужно было вспоминать о прошлом.
Когда власть устоялась, кого надо перестреляли, кого по тюрьмам попрятали. Анкудинова-старшего арестовали, Степка остался с матерью. Стал к ним захаживать часто полковник Пасечник. Он был кем-то вроде замполита в погранотряде. Видно, своих ему было мало, он решил воспитательные беседы со Степаном проводить.
– А я к тому времени уже подросток был злой, – продолжал Степан. – Так вот этот Пасечник мозги мне вправил. Я уже тогда, Женя, понял, что с государством играть бесполезно. Да и что бы я сделал один? Пасечник, может, и связываться со мной не хотел. Хотя чего ему стоило, дал команду, и меня под арест, в детский дом куда-нибудь сплавили бы. У нас с ним навроде джентльменского соглашения получилось: я буянить перестаю, а он дело мое о сотрудничестве с религиозной контрой убирает далеко на полку. Я об этом теперь всю жизнь думаю – правильно ли поступил? Не струсил ли? Но теперь жалеть об этом поздно, скоро помирать. А там уж наверху разберутся, что правильно, а за что наказание потерпеть придется.
Юджину сейчас зачем-то вспомнились эти Степановы откровения. Каково ему жить с таким грузом всю жизнь? Он про свою американскую историю тоже Степану рассказал. А потом боязно стало. Если он вышел из той революционной передряги, может, осведомителем у кагэбэшников трудится? «Ну нет, не может быть, – спорил сам с собой Юджин, – у него же крест на груди. И чашку бережет, и Богу молится». Нет, не может такой его выдать. А если и выдаст, то что будет, то и будет.
У чашки, которую Степан хранил, особая история. После революции в марковском храме устроили клуб. Собрания деревенские, танцы для молодежи под баян по субботам. Потом там стали елки новогодние проводить. В алтаре елку поставили, заставили детей хоровод водить. А взрослые в притворе столпились и дальше не проходят. Старики шепчутся, как же так можно, в алтаре-то плясать? А в конце пятидесятых годов решили на месте клуба, то есть старой церкви, построить новый дом культуры, чтоб там столовка была для селян и магазин. Начали по кирпичикам храм разбирать, котлован копать и с восточной стороны обнаружили могилку. Собралась вся деревня смотреть. Останки с грязью смешаны, не понять уже, кто захоронен. Да и понимать особо никто не собирался. Стоит народ, глазеет. И Степан там в толпе тоже слезы льет. Вдруг видит, что-то засинелось в комьях. Подскочил, поднял – чашка. Синяя в белый горох! И блюдце! Все целое! Лишь щербинка по краю. Степан бульдозеристу кричит: «Погоди, Гена! Остановись на минутку!» Вытащил чашку и отмывал ее потом у реки полдня. Показалось ему, что это чашка отца Митрофана. Никто спорить не стал. Нравится – забирай. Мало ли какая еще рухлядь в земле найдется. «А останки перезахоронить не дали, сволочи», – сетовал Степан. Так с землей и смешали.
«Чудны дела твои, Господи!» – думал Юджин, глядя в бескрайнюю черную ночь. Его размышления прервал громкий стук в окно, так мог стучать только Степан Васильевич.
– Женя, Жень! Открой! Беда у нас! – Голос его дрожал. Василич опирался на свою привычную палку. – Братишка, помогай. Пацан сейчас прибежал, говорит, из складов наших дым какой-то идет. Я было вышел, а смотрю, у тебя лампа светится в окошке. Сгоняй туда, братишк, а? Я пока доковыляю, как бы чего не вышло…
– Без проблем, Васильич. – Юджин сгреб телогрейку с полки в прихожей. – Пройдусь, мне не трудно.
Вокруг торговых складов кипела в поселке вся жизнь. Продукты на продажу с большой земли завозились именно сюда. В последнее время с завозом случались перебои, хотя и без того особого разнообразия не наблюдалось. Васильич строго следил, чтобы мука и сахар по крайней мере были всегда. Для тундровиков это запасы стратегические: пшеницу марковчане выращивать еще не научились. Последний завоз был как раз на прошлой неделе, теперь, если что и привезут, только через два месяца. Имеющийся запас Анкудинову полагалось растянуть. Помогала ему во всех делах Роза. Хлопот с сыном у нее уже было гораздо меньше. Пятнадцатилетний смуглый Нестор иногда уже сам заменял ее за прилавком поселкового магазина.
Юджин еще издалека почувствовал, что дело приняло серьезный оборот. Черная ночь озарялась ярким оранжевым пламенем. Огонь полыхал из чердачного окна. Зевак было немного, поселок еще спал. Да и открытый огонь прорвался в окно только что. Несколько мужиков суетились на пятачке перед входом.
– Чего стоим? Воды! Быстро!
Юджин подбежал к пожарному щиту, резким движением сорвал ведро и подхватил оттуда же красный багор. Ведро бросил в толпу, а сам рванул к входной двери.
– Бегом! Тащите все, во что можно набрать воду!
За дверью огня не было, но чад не давал дышать. Значит, очаг где-то наверху. Там в маленькой подсобке хранились документы. Важно было спасти бумаги, Юджин знал, что потом на пожар спишут то, чего на складах и быть не могло. А расплачиваться придется ему. Пока раздумывал, дышать стало невозможно. Чтобы не наглотаться угарного газа и гари, надо было выбежать на воздух.
Во дворе мужиков уже стало больше. Те, кто проснулись и спешили на работу, присоединились к тушению. Кто-то подогнал цистерну с водой, набирать ведра стало удобнее. Неподалеку стояли женщины, от ужаса словно окаменевшие. Приковылял и Степан Васильевич, с ним Мигель.
– Батя, куда-ты? С ума сошел! Я с тобой!
– Миш, со мной не ходи! Здесь помогай, заходите с другой стороны, там лестница есть. Под крышей горит что-то. Сейчас не потушим – жрать будет нечего всю весну! Всей деревне! Бабы! Платок дайте!
Из толпы кто-то немедленно сунул Юджину большой цветастый платок.
