Он окунул его в ведро с водой и обмотал лицо.
– Женя, Женя! Христом Богом прошу. – Услышал за спиной голос Анкудинова. – Там в каптерке у меня на полке чашка синяя. Ну та самая, из церкви.
Юджин знал, что Степан Васильевич дорожил этой «шипицынской» чашкой, держал ее чуть ли не за святыню. Она для него была памятью и об отце, и о детстве, и о расстрелянной священнической семье, которую они хоронили с отцом в тундре, разгребая мерзлую землю голыми руками. Тогда отца Иоанна они предупредить не успели. Отец его потом казнился всю жизнь и чувство неизбывной вины Степану передал, как по наследству.
– Ладно, – буркнул Юджин сквозь платок. – Постараюсь! Через крышу лейте, там где-то очаг. Я скоро.
И, сделав вдох, нырнул в гарь, жар и темноту горящего склада.
Марковские мужики разохотились, огонь тушили как заведенные, приноровились слаженно и четко. Ведра передавали из рук в руки. Когда пожар начал сходить на нет, Мигель оглянулся посмотреть, где отец. Зеваки стали постепенно расходиться. Невдалеке нервно переминался с ноги на ногу хромой Степан Васильевич.
– Дядь Степ, где отец-то? – крикнул ему Юджин.
– Жду! – ответил Анкудинов. – Не выходил еще! Чего-то я волнуюсь, Миш.
– Как не выходил?! – Мигель почувствовал, как холодом обдало его лицо. – Как не выходил?!
В оцепенении прыгнул с лестницы и рванул к двери склада. Из дверного проема неслись клубы сизого дыма. Отца он нашел в углу каптерки, тот прижимал мокрую грязную тряпку к лицу и еле слышно стонал. Встать на ноги он не мог, голова клонилась, руки повисали как плети. Мигель взвалил его на плечи и, в темноте пробираясь сквозь плотный дым, пошел к выходу. Глаза слезились от гари, когда он пытался вглядываться в светлый квадрат проема. На улице понемногу начинало светать. Еще никогда ему не приходилось носить такой тяжелый груз. Каждый шаг давался с трудом. Ноги подгибались, но разве мог он бросить отца? До спасительного выхода оставалось пять шагов, но Мигель понимал, что это край. Воздуха не хватало. Не хватало сил. В темноте споткнулся о лежащую на полу балку, чудом не упал, сделал резкий скачок вперед. «Господи, помоги!» – мелькнуло в голове. И в этот момент свежий ветер подул в лицо. Какие-то люди подхватили его под руки и сняли отца с плеч. Мигель уже не мог стоять. Упал на колени, а потом просто лег на землю и глухо зарыдал от бессилия.
Глава 16
Совхоз «Светлый путь», 1983 год
С сыном как-то сразу не задалось. А уж как его ждал Егор Васильевич. Думал: вырастет, пойдет по его стопам. Да нет же, как только Володька школу окончил, сразу в город сбежать собрался. Уговаривали его все – ни в какую. Егор Васильевич сам уехал из Москвы почти тридцать лет назад. Для него это был внутренний протест. Полгода в больнице отлежал после похорон Сталина. Тот день, когда ему толпа все ребра переломала, врезался в память надолго. Даже тогда школьная директриса нашла повод для его «проработки». Он в больнице, в корсете, а его костерят на профсоюзном собрании. Это ему потом школьная подруга, математичка Татьяна Александровна рассказала. А между тем он в той мясорубке, раскручивавшейся под бравурные марши, ни одного ребенка не потерял. Успел удержать ту тяжеленную кованую решетку. И когда Ирка Фирсова, замыкающая, проскользнула, тут его и смяли в лепешку. На больничной койке его столичная карьера закончилась. Тогда он и решил убежать из Москвы в деревню. А тут как раз объявили кампанию по подъему села. Пришел с очередного педсовета, сел на кухне и вопросительно посмотрел на Катю. Та немного всхлипнула, завет с комсомольской свадьбы она помнила крепко: «Муж – голова, жена – шея, куда шея повернет…» Понятно, что ее слово было решающим, но разве могла она сделать его несчастным на всю жизнь? Видно, что все эти проработки скоро его доконают. А счастье мужа – для нее главная задача, так уж она была устроена. Дом, забота, семья. «Иногда и в ущерб себе», – ворчала ее мама, но об этом как-то не думалось. Какой может быть ущерб, если нет другой цели, кроме того, чтоб жить для родного человека? Для Кати не было никакой границы – это для себя, а это для него. Все для всех – так она намеревалась жить и дальше. А через год после отъезда добавила семейного счастья: родила сына Володьку. Егор ждал его с нетерпением. Все одноклассники уже родили, кто-то и за вторым пошел. И уж седеть начал, а семьи все нет. Сначала ушел с головой в работу в школе, чужих детей воспитывал. Потом жениться никак не мог: времени не хватало. И лишь после того, как из больницы выписался, пришел к ней с букетом цветов и смущенно предложил: «Может, поженимся?» Катя только этого и ждала.
Вовка стал их цементом. Держал крепко эти два кирпичика, чтобы никакие бури не то чтоб разрушить семейную крепость не смогли, даже не сдвинули бы ни на миллиметр эту кладку. Правда, милым и послушным был лет до десяти. Потом как подменили мальчика.
Катины родители считали, что так действует на внука безалаберное деревенское окружение. А Егор Васильевич возражал. Он, как директор сельской школы, прекрасно знал каждого деревенского шкета. Володька учился вместе со всеми, но никаких поблажек ему не позволялось.
«Ты меня не любишь!» – кричал он, обидевшись на очередные замечания отца. А тот спокойно втолковывал: оттого что он сын директора, никто не будет его защищать, если совершил плохой поступок. Наоборот, спрос с него больше вдвойне. Катя вмешивалась в воспитательный процесс и, по мнению Егора, все портила. Она по-своему, по-женски, пыталась обоим объяснить, что любят вовсе не за поступки, какими бы они ни были. Любят всегда за все, бескорыстно и без оглядки. «Я тебя люблю, даже когда ты рассаду футбольным мячом у бабушки на грядках ломаешь!» – гладила она по голове Володьку. Но Егор с такими вольностями согласиться не мог.
– Катя, – раздражался он, – ты пацана портишь. Что за глупости ты говоришь?! Он ведь привыкнет так, а это, дорогая моя, психология! Как он поймет, что так делать нельзя, если кругом ласка?
– А это ты ему сам объяснишь, что хорошо, что плохо. Он не дурак, все поймет, – улыбалась Катя. – Мое дело – любить, твое – воспитывать. Прекрасное разделение труда!
Егор оглянуться не успел, как сын уже вырос. Разумеется, с родителями в деревне жить не захотел. Хотя и были они тогда на особом положении. У Егора Васильевича
