Когда мы спустили это сооружение на воду, оно, к моему удивлению, не утонуло, а легко закачалось на поверхности речной заводи. Издалека и Вы бы приняли эту хворостяную вязанку за настоящую лодку. То, что днище лодки – из камыша и хвороста, а борта – из ткани, так издалека этого не видно. Главное – лодка не только держалась на воде сама, но и уверенно держала нас обоих. Весь первый день, когда мы плыли на ней, я изрядно трусил. Да что там плыть, я садиться-то в нее изрядно опасался. Но не может же Взломщик дрожать от страха на глазах у своего нанимателя. Пришлось притвориться смелым. И я не пожалел. Лодка не утонула, не перевернулась и даже не протекала. Почти.
Не скажу, что на ней мы за день проплывали расстояние большее, чем проходили до того. Течение на Серебряни небыстрое, да и Гхажш не рисковал без вёсел, с одним шестом, отходить далеко от берега, но теперь каждый дневной переход отнимал у нас намного меньше сил. Я даже начал ощущать удовольствие от тихого покачивания на волнах и ленивого разглядывания медленно проплывающих мимо берегов.
Мы и Андуин переплыли на этой «лодке»! Хоть это и нелегко далось, потому что грести «кротовьей лапой» – небольшое удовольствие. Ветер над Андуином нагонял волны, едва ли не выше борта нашего кораблика, и заставил меня поволноваться. Когда я почувствовал под ногами левый берег Великой реки, как-то само собой вздохнулось с облегчением. А Гхажш только посмеялся и принялся снимать с лодки буургха и шнуры. «Всё, – сказал он. – Теперь до самого Лихолесья можно ни от кого не прятаться. Конееды на этот берег не переходят». Но беспечность – удовольствие недешёвое.
Степь коварна, она только кажется пустой. Тем более вблизи Реки. Я говорю не о всяческой живности, которой у воды живёт предостаточно. Не звери опасны для одиноких путников. Люди.
Мы шли по дну огромного, тянущегося на многие мили оврага. Гхажш выбрал эту дорогу, потому что в это время года солнце ещё не иссушило текшего в овраге ручейка. Ручей то ли чудом сохранился от весеннего снеготаяния, то ли был посланцем родника где-то в дальних верховьях оврага. Для нас главным было то, что не приходилось тратить время на поиски воды, а это нелегко в степи летом. К тому же склоны оврага заросли густым кустарником, который давал тень и место для ночлега. Но этот же овраг, столь приятный для путешествия, оказался для нас ловушкой.
Главный овраг имел множество ответвлений, маленьких овражков, и мы как раз миновали один такой, когда позади нас раздался длинный, залихватский свист. И такой же разбойничий посвист ответил впереди.
«Вверх, – мгновенно приказал Гхажш. – Вверх по склону». Мы ломились сквозь кусты, не разбирая дороги и не заботясь о том, слышат нас или нет. «Быстрее, – торопил меня Гхажш. – Быстрее, нам надо успеть раньше них». На верхней кромке оврага он повалил меня на землю и зашептал горячим прерывистым шёпотом в ухо: «По краю оврага пойдёшь назад, к реке, но не по самой кромке, а шагах в двадцати. Если что – прыгай в овраг или беги в степь, но недалеко, заблудишься. Лучше затаись. У реки иди к месту, где бросили остатки лодки, я тебя там найду».
– Кто это? – Шепнул ему я.
– Не знаю, – ответил он. – Свист незнакомый. Но их много. Иди, не время для объяснений.
И мы разошлись. Я – на запад, он – на восток.
Преследователей, что шли по оврагу, я обошёл легко. Они свистели, орали по всю глотку, ломали кустарник, и, когда шум приблизился, я залёг в высокой траве, но наверху оврага никто не показался. Выждав немного, я отправился дальше но через короткое время дорогу мне преградил тот неглубокий овражек, что мы недавно миновали. И я поленился обходить его. Уж очень далеко, насколько глаз хватало, он тянулся.
Спустившись в овражек, я огляделся, но в густых кустах немногое разглядишь. К тому же, лёгкость, с которой мне удалось обмануть преследователей, вскружила мне голову. Я же хоббит. А кто в таком непролазном кустарнике сможет найти хоббита? И кто сможет красться так же бесшумно, как он? Так я тогда подумал. Но самоуверенность всегда наказывается. В этом правиле нет исключений.
Чьи-то мощные лапы стиснули мне лодыжки, что-то сильно толкнуло пониже спины, и я распластался на влажных прошлогодних листьях, сплошь устилавших землю. Полумгновением позже на спину мне рухнула чья-то непомерно тяжёлая туша. Даже вскрикнуть я не успел, так быстро это произошло. К тому же, обрушившаяся на меня тяжесть выдавила из груди весь воздух.
Я попытался повернуть голову, но затылок обхватили жёсткие пальцы и ткнули меня носом поглубже в перепревшие листья. Моего сопротивления державший меня, похоже, вовсе не ощутил. Давившая на спину тяжесть сместилась чуть ниже, и я почувствовал, как запястье правой руки сдавило словно тисками. Руку заламывали за спину, затылка при этом не отпуская. Ни дышать, ни сопротивляться я не мог. «Вторую, – прохрипел грубый шёпот. – Вторую руку, погань, или эту сломаю». В угрозу легко верилось. Правая рука хрустела и трещала, и казалось, что сейчас она коснётся локтем моего затылка. Я покорно завёл за спину левую руку, и пальцы, державшие голову, отпустили меня. Подняв голову, я вдохнул, а вот выдохнуть уже не успел, потому что шею ловко, словно сама собой, дважды охватила верёвка. Потом верёвка опутала запястья, натянулась, и я оказался связанным в очень неудобном положении. Любое движение заломленных рук начинало натягивать петлю на шее.
Сидевший на мне встал и, ухватив за волосы, легко, без всякого напряжения, поставил меня на ноги. «От лесовика в кустах не спрячешься, – сказал он низким, хриплым голосом, отстёгивая с моего пояса кинжал. – Дурень».
Вид его поразил меня. До этого я никого подобного не видел. Даже не представлял, что такие могут быть. О таких говорят: «Что положить, что поставить». Но обычно так насмехаются над гномами. Они очень широки для своего роста. Этот же был ростом с Урагха, но даже на вид гораздо мощнее, тяжелее и шире в плечах. Урагх рядом с ним показался бы хрупким. И ещё меня поразило то, что обнажённое по пояс тело, обложенное грубыми пластами мускулов, сплошь заросло курчавым, каштанового цвета волосом. На коротких толстых руках волосы от самых запястий густой вьющейся порослью поднимались к плечам, а уж с них, превращаясь в грубую щётку, переходили на грудь и живот. Позже я убедился, что и спина у него такая же. Но если на руках и груди сквозь волосы всё же просвечивала смуглая кожа, то лицо заросло без всяких просветов. До самых глаз. Лишь малая часть щёк, нос да низкий лоб над сросшимися бровями были открыты. Подозреваю, что у него и уши были такие же волосатые, но с головы по обеим сторонам свисали до сосков груди две толстенных косы с цветными тесёмками в них, поэтому ушей я не видел.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
