И опять Максим допустил бестактность. Не отрицая впрямую слов Берсеня, он сказал только, что «у вас, господине, книги и правила есть, можете устроитися». Но всякое превознесение деятельности Максима могло вызвать чувство негодования у московского государя. Когда у Максима спросили, к чему бы это вел подобные речи Берсень, он добавил к сказанному еще более крамольные слова своего приятеля: «Добр-деи был отец великого князя Васильев князь великий Иван и до людей ласков… а нынешней государь не по тому, людей мало жалует; а как пришли сюда грекове, ино и земля наша замешалася; а дотоле земля наша Русскаа жила в тишине и миру». Во всем виновата София: как она пришла на Русь «с вашими греки, так наша земля замешалася и пришли нестроениа великие, как и у вас во Царегороде при ваших царех».
Из этих слов видно, что Берсень был сторонник того курса, который осуществлялся при Иване III в кругу противников Софии, т. е. в кругу Дмитрия-внука (Федора Курицына и других вольнодумцев). Греки были не только врагами Дмитрия-внука, но и русских реформаторов из его окружения. Берсень разделял программу мира с Литвой (как Патрикеевы и Ряполовский, заключившие в 1494 г. мир с Великим княжеством Литовским). О «нестроениях» в Царьграде много размышлял и сам Максим Грек, а позднее И. С. Пересветов. Наконец, выпячивая в рассказе Берсеня «антигреческую» тему, Максим Грек как бы стремился отделить себя от своего прежнего друга и предстать вполне благонадежным человеком.
Максим Грек изложил конкретно причины неудовольствия Берсеня внутренней политикой Василия III. Берсень печалился, что «ныне в людех правды нет»[1131]. Все это из-за того, что были нарушены старые обычаи: «Которая земля переставливает обычьи свои, и та земля недолго стоит; а здесь у нас старые обычьи князь велики переменил; ино на нас которого добра чяяти?» Сам Берсень считал, что «лутче старых обычяев держатися, и людей жаловати, и старых почитати». При этом он говорил: «Государь-деи упрям и въстречи против собя не любит, кто ему въстречю говорит, и он на того опалается; а отец его князь велики против собя стречю любил и тех жаловал, которые против его говаривали». На следствии Берсень утверждал, что он «тех речей не сказывал». Но в целом его «речи» звучат весьма правдоподобно.
Возмущался Берсень и тем, что «ныне-деи государь наш, запершыся, сам третей у постели всякие дела делает». По его представлению (как позднее и по мысли Курбского), великий князь должен привлекать мудрых советников для того, чтобы разумно править страной. Максиму Греку он говорил: «Ты человек разумной и можешь нас ползовати, и пригоже было нам te6n въспрашивати, как устроити государю землю свою, и как людей жаловати, и как митрополиту жити». У нас нет прямых сведений об отношении Берсеня к разводу Василия III. Но второго брака великого государя он мог опасаться уже потому, что подобный случай с отцом Василия III, по его мнению, принес Русской земле одни беды.
Внешнеполитическая программа Берсеня была очень выразительна и определенна: она заключалась в настойчивом призыве к миру с соседними державами. «Ныне, — говорил он, — отвсюды брани, ни с кем нам миру нет, ни с Литовским, ни с Крымским, ни с Казанью, все нам недрузи, а наше нестроенье»[1132]. Он, по словам Федьки Жареного, был крайне недоволен постройкой Васильсурска, ибо это явится препятствием к миру с Казанью («поставил на их стороне лукно, ино как ся с ними (казанцами. — А. 3.) помирити»). Если уж строить города, то на своей стороне, тогда и мир будет[1133]. Из тех же соображений Берсень недоволен был присоединением Смоленска («как Смоленеск жо город взял, а люди тамо, ино нелзе миру быти»). Правда, Берсень категорически отрицал, что он говорил Федьке речи «про город». Но и Максим передавал разговор с Берсенем, из которого он узнал, что тот говорил «въстречю… о Смоленьску», в результате чего взбешенный великий князь сказал: «Пойди, смерд, прочь, не надобен ми еси». Прямым диссонансом мирной программы Берсеня звучат его слова, сказанные по случаю приезда турецкого посла Скиндера: «На что нам его (турецкого султана. — А. «?.) дружба? Лугши было с ним не дружитися»[1134]. Н. А. Казакова считает эту реплику не следствием принципиальной враждебности Берсеня к Турции, «а скорее одним из проявлений раздражения против правительства и стремления осуждать все его действия»[1135]. Впрочем, может быть, в данном случае просто покривил душой Максим Грек, передавая смысл своей беседы с Берсенем. Обвиняя своего старого приятеля в недружелюбном отношении к Турции (как и в брани по адресу Василия III), Максим Грек явно надеялся, что ему удастся утопить Берсеня и самому выйти сухим из воды.
Рассуждения Берсеня в пересказе Максима Грека В. О. Ключевский рассматривал как «философию политического консерватизма». Берсень, по его мнению, «выражал взгляды современного ему оппозиционного боярства». Он был, таким образом, «оппозиционный консерватор»[1136]. Эта характеристика нуждается в существенных ограничениях. Начнем с того, что для первой трети XVI в. вряд ли можно говорить об оппозиционном, консервативном боярстве как об особом социальном явлении. Водораздел в политических силах лежал не между дворянством и боярством, а между широкими кругами феодалов (включая боярство), поддерживавших объединительную политику великих князей, и сторонниками удельно-княжеского сепаратизма. Волей событий Берсень, принадлежавший в молодости к окружению Ивана ш, оказался в стороне ат победивших позднее сил, возглавленных Василием III. Он был «идеологом старины», но противопоставлял новым временам старые не потому, что ранее господствовала феодальная аристократия (да и сам он по происхождению не аристократ), а потому, что сам Берсень, очутившись вне придворного окружения, был чужд Задачам, которые ставил перед своими сподвижниками Василий III. Во взглядах Берсеня призыв к «старине» не означал идеализацию консерватизма. Ведь Федор Курицын для 20-х годов XVI в. также был «стариной».
Критика Берсенем Софии Палеолог вполне соответствовала ненависти к «царьградской принцессе» Вассиана Патрикеева, пострадавшего именно из-за нее в 1499 г., да и всего окружения Дмитрия-внука (в том числе Федора Курицына). Берсень предстает перед нами запоздалым наследником политических идеалов сторонников Дмитрия-внука. В этом только и можно усмотреть следы его политического консерватизма. Таким же «консерватором» был и сам Вассиан Патрикеев, религиозно-философские представления которого перекликались не только с идеалами Нила Сорско-го, но и с отдельными мыслями Федора Курицына.
Берсень не был столь упрямым ретроградом, каким рисует его В. О. Ключевский. В его взглядах большое место Занимали напряженные раздумья о судьбах родины. Берсень входит в круг таких дальнозорких мыслителей, каким был и его коллега по дипломатической службе Федор Карпов. Ряд представлений Берсеня перекликается с русскими реформаторами позднейшего времени, в частности с Пересветовым. Берсень первым в русской публицистике высказал смелую мысль, что «поганые» в своих деяниях могут осуществлять божью правду. Он говорил Максиму: «Хоти у вас цари злочестивые, а ходят так, ино у вас еще бог есть»[1137]. В этом можно легко увидать продолжение мысли Федора Курицына о Дракуле — нечестивом правителе, осуществлявшем справедливые реформы. Позднее турецкие порядки ставил в образец И. С. Пересветов, писавший: «Неверный иноплеменник (Мухаммед-Салтан. — А. 3.) да познал силу божию… турской царь». Причины «нестроений» в Царьграде для Пересветова были еще в большей мере темой для раздумий, чем для Берсеня. Наконец, оба публициста говорили об отсутствии «правды» в Русской земле (ср. у Пересветова: «Вера, государь, християнская добра… а правды нет»)[1138].
Интерес к политическим проблемам и философии, к понятию «правды», о которой размышлял и Федор Карпов, ставит Берсеня Беклемишева в один ряд с мыслителями, овеянными гуманистическими настроениями.
Наконец, возможно, на соборе 1525 г. Максим, как и Берсень, обвинялся в «хуле» на великого князя («великого князя называл гонителем и мучителем нечестивым»)[1139]. Основываясь на показаниях Максима Грека о Берсене, данных им во время предварительного следствия, Н. А. Казакова считает, что между собеседниками «по вопросам политическим почти не было точек соприкосновения». Если сам Максим «ни разу не вышел за рамки благонамеренности по отношению к правительству, то второй отрицательно относился к политической линии правительства Василия III». Однако Н. А. Казакова не учитывает специфику источника, который она положила в основу своих наблюдений. В показаниях на следствии, конечно, Максим Грек старался изобразить себя верноподданным, а Берсеня — носителем крамолы. Поэтому о «благонамеренности» Максима и его разногласиях с Берсенем на основании материалов следствия говорить очень трудно[1140].
