Я еще раз сжала руку Вацлава в знак того, что понимаю и принимаю его образ жизни. И его глаза затопило волной облегчения, словно за шаг до эшафота ему зачитали помилование. Слова были излишни.
Официант, принесший горячее, к его чести, быстро расставил блюда и, коротко пожелав приятного аппетита, удалился.
— Нет, это все-таки невыносимо, — угрюмо заявил Вацлав, провожая его испепеляющим взглядом.
— Что, он по-прежнему считает меня красоткой и мечтает тайком от тебя сунуть мне свой номер телефона? — Я ухватилась за эту возможность перевести тему.
— Смешно ей, — пробормотал Вацлав, наклоняясь ко мне через стол и ловя губами мои губы. — А мне теперь мучайся.
— А ты купи мне паранджу, — лукаво предложила я.
— Для тебя паранджу надо у Кристиана Диора заказывать, чтобы ты захотела ее надеть, — вернул мне шутку Вацлав.
— Так уж и быть, я согласна на Валентина Юдашкина, — пошла на уступку я.
— Так уж и быть, ходи без паранджи, — великодушно разрешил Вацлав.
— Так выпьем же за согласие и понимание! — предложила я, беря в руки стакан с соком.
— На брудершафт, — подмигнул мне Вацлав.
Пригубив сока и поцеловавшись, мы склонились над тарелками.
— О чем задумалась? — окликнул меня Вацлав после затянувшейся паузы.
— С каких это пор мои мысли для тебя стали секретом? — уколола его я.
— Всегда были, — огорошил меня он.
— Но ты же часто читал мои мысли! — возразила я.
— Нельзя прочитать то, что вампир не хочет сообщить.
— Как это? — удивилась я.
— А пособий по телепатии, которые тебе дала Лана, ты не читала, — с укором заключил Вацлав.
Я виновато потупилась. Когда ж мне было все прочитать, когда жизнь с моим вступлением в Клуб так закрутилась, что и передохнуть некогда! Я и «Космополитан» уже два месяца в руки не брала, хотя раньше с нетерпением ждала нового выпуска и покупала его сразу же, как только он поступал в продажу. А уж о пособиях по введению в вампиризм, которые мне в огромном количестве приволокла Светлана, я не вспоминала с тех пор, как спрятала их на антресоли, когда ко мне нагрянула бабушка Лиза с известием о потопе в своей квартире.
— Мы можем проникать в мысли людей, но не в мысли вампиров, — пояснил Вацлав. — Вампиры не читают мысли друг друга, но мы можем общаться телепатически. Например, когда я задаю тебе вопрос, а ты мысленно мне дерзишь, хотя внешне притворяешься паинькой, я это услышу. Потому что ты хочешь, чтобы я тебя услышал. Чтение мыслей у вампира — не игра в одни ворота, а взаимное общение.
Надо же, никогда бы не подумала!
— А если вампир не хочет общаться, можно узнать, что у него на уме? — спросила я.
Гончий помрачнел и строго сказал:
— Это запрещено нашими законами. Думаешь, для чего придуманы ментальные допросы?
На миг стушевавшись, я вспомнила еще об одном воздействии на разум.
— А как насчет стирания памяти у вампиров? Со мной такое проделывали дважды. Первый раз ты сам, когда заставил меня забыть о нашем знакомстве на месте гибели Софии. А потом еще Глеб стер из моей памяти гибель гимнастки Мэй на моей дебютной вечеринке.
— Ни он, ни я не стирали тебе память, — возразил Вацлав, — мы лишь блокировали воспоминания.
— В чем разница? — удивилась я.
— Человек, которому стерли память, никогда не вспомнит о тех событиях. Вампир, если снять блок, вспоминает все. Кроме того, он может вспомнить и сам под воздействием определенных факторов.
Так было и со мной, когда я нашла в сумочке записку с угрозой и вспомнила о том, что случилось на вечеринке. А вот блок, поставленный Вацлавом, он снял с меня сам, когда я подключилась к расследованию после убийства Глеба.
— И что же, любой вампир может это проделать с другим? — уточнила я.
— Нет, — отрывисто ответил Вацлав. — Это тоже запрещено. Глеб действовал с разрешения старейшин. Тогда все решили, что так для тебя будет лучше.
— А ты? — Я в упор посмотрела на него.
— Я преступил закон. — Он не отвел взгляда. — Можешь меня засудить.
— Но зачем ты это сделал тогда? — растерялась я.
— Решил, что будет лучше, если ты забудешь о том неприятном вечере, который пережила по моей вине. — Вацлав криво усмехнулся. — Кстати, не хотел этого делать, но если уж быть до конца честным…
Он вдруг пристально взглянул на меня, и мир вокруг поплыл, а я снова погрузилась в тот октябрьский вечер, когда мы впервые встретились…
Вацлав помогает мне выйти из машины у моего дома и бросает:
— Извини.
Я думаю, что он извиняется за тот неприятный эпизод, когда заставил меня выпить кровь незнакомого юноши, но Вацлав перебивает:
— Я извиняюсь не за это. А за то, что собираюсь сделать.
Он прижимает меня к двери подъезда, а его лицо оказывается так близко, что я вижу карие крапинки в его ледяных серых глазах. Неприязнь, которую я к нему испытывала после того, как по его вине впервые попробовала человеческой крови из вены, а не из бутылочки, вдруг сменяется острым желанием. Никогда в жизни я еще так не жаждала поцелуя… И он последовал: порывистый, страстный, властный. Руки Вацлава крепко сжимали меня за талию, щетина царапнула щеку, обветренные прохладные губы ненасытно припали к моим и напоследок чуть прикусили их, заставив меня затрепетать. Когда он отшатнулся от меня, я потянулась следом, требуя продолжения ласки.
— Тебе ни к чему помнить об этой встрече, — резко выдохнул Вацлав.
В следующий миг я обвила его руками за шею и, не терпя возражений, привлекла к себе. Дальнейшее — словно череда фотовспышек. Вот мы, не размыкая губ, вваливаемся в подъезд, и тяжелая дверь с грохотом закрывается за нашей спиной. Вот я тяну Вацлава вверх по лестнице и, становясь на ступеньку выше, жадно целую его оттаивающие от холода губы. Вот мы останавливаемся у моей двери, и я зову, сгорая от желания: «Зайдешь?» Если он вдруг откажется, то я сразу же умру. Хочу его — незнакомого, неотразимого, сильного, страстного. Хочу так неистово, как никого в жизни не хотела…
— Что это было? — Я вынырнула из воспоминания так стремительно, что минуту ошеломленно моргала, очутившись после полумрака подъезда в зале ресторана, где на столике горели две свечи.
Вацлав виновато молчал.
— Ты… Ты позволил мне вспомнить то, что было на месте преступления, но утаил все, что случилось у меня дома?
— Ничего не было. — Вацлав дернул щекой. — Я не принял твоего приглашения и ушел.
— Но почему? — вырвалось у меня, и я тут же сконфуженно осеклась.
— А ты не понимаешь? — Он пристально взглянул на меня. — Я подпал под действие Слезы Привлекательности, которая была на тебе в тот вечер. Я был словно околдован тобой, а ты была под моим гипнозом. Это было неправильно. Ничего не могло быть, иначе я бы себе этого не простил.
