скажет наконец, зачем пожаловал.
Да, подумал Грант, она была бы замечательным союзником.
Сердце его понемногу стало биться в нормальном ритме. Все это были ходы в игре, которую он вел уже давно, – в игре интеллекта против интеллекта. И теперь Гранту было интересно, как она реагирует на его ходы. Перед тайным подкопом она устояла. Посмотрим, как она выдержит прямую атаку.
Он отошел от полок с книгами и проговорил:
– Вы были очень привязаны к родному вам человеку, мисс Сирл.
– К Лесли? Но я уже…
– Нет. К Маргерит Мэрриам.
– Мар… Я не понимаю, о чем вы говорите.
Это было ошибкой. Задумайся она хоть на секунду, она бы сообразила, что не было никакой причины отрицать свою связь с Маргерит. Однако то, как неожиданно Грант произнес это имя, напугало ее, и она бросилась головой в омут.
– Так привязаны, что не могли объективно оценивать ее.
– Говорю вам…
– Не надо ничего говорить мне. Я сам кое-что вам расскажу. То, что поможет нам проникнуться доверием друг к другу, мисс Сирл. Я столкнулся с Лесли Сирлом на вечеринке в Блумсбери. На одном из литературных сборищ. Он хотел познакомиться с Лавинией Фитч, и я вызвался представить его. Когда мы пробирались сквозь толпу, нас притиснули друг к другу так тесно, что мы едва могли дышать. Полисмену свойственна наблюдательность, но, думаю, независимо от этого в подобных условиях я все равно заметил бы кое-какие детали. У него были очень красивые серые глаза, у Лесли Сирла, и на радужной оболочке левого я заметил маленькое коричневое пятнышко. Позже я довольно много времени провел в размышлениях и затратил много трудов, пытаясь объяснить исчезновение Лесли Сирла. Благодаря природной сообразительности и в значительной мере удаче я сложил картину, для которой не хватало лишь одной мелкой детали. Маленького коричневого пятнышка. Я его увидел здесь, на пороге вашего дома.
Молчание. Она сидела, держа чашку с кофе на коленях и уставившись на нее.
Медленное тиканье стенных часов в тишине казалось громким и тяжелым.
– Странная вещь – пол, – произнес Грант. – Когда вы смеялись вместе со мной, будучи прижаты ко мне толпой в тот день, я вдруг на какой-то момент почувствовал странное смущение. Замешательство. Так иногда выглядит собака, над которой смеются. Я знаю, что ваш смех был вызван совсем другим, и не понимаю, почему я тогда смутился. Примерно в двенадцать сорок пять в прошлый понедельник я начал понимать почему и в результате чуть не попал под машину.
При этих словах она подняла глаза и проговорила, как-то отрешенно-заинтересованно:
– Вы – гвоздь программы в Скотленд-Ярде?
– О нет, – заверил ее Грант. – Я выхожу в массовке.
– Вы говорите не так, как те, что участвуют в массовке. Во всяком случае, я не встречала таких в массовках. И никто из массовки не смог бы… не смог бы догадаться, что случилось с Лесли Сирлом.
– О, это не моя заслуга.
– Правда? А чья же?
– Доры Сиггинс.
– Доры?.. Кто это?
– Она оставила свои туфли на сиденье в моей машине. Такой аккуратный пакет. Тогда это были просто хорошо упакованные туфли Доры Сиггинс. Но в двенадцать сорок пять в прошлый понедельник, как раз перед носом проходящего мимо такси, они стали пакетом подходящего размера.
– Какого размера?
– Подходящего к пустому месту в вашем фотоящике. Я пытался засунуть туда пару туфель Лесли Сирла – вы должны извинить меня за вольность, – но, согласитесь, трудно прошедшему суровую школу, уработавшемуся сыщику додуматься до вещи столь outré, как пакет с парой дамских туфель и цветным шелковым головным платком. Кстати, в отчете моего сержанта я нашел описание женщины, севшей в автобус на том перекрестке, где ярмарка. Там говорится: «свободный габардиновый плащ».
– Да. Мой burberry[32] двусторонний.
– Он тоже был заранее заготовлен?
– Нет. Я купила его несколько лет назад. Он легок и очень удобен в путешествиях. Я могу укрыться им ночью в лагере, а вывернув наизнанку, пойти в нем к вечернему чаю.
– Немножко досадно сознавать, что дорожку этому вашему розыгрышу вымостил я своим стремлением оказать услугу иностранцу, топтавшемуся у дверей. Теперь уж я вмешиваться не стану – пусть себе топчутся.
– Вы так это рассматриваете? – медленно проговорила она. – Розыгрыш?
– Давайте не будем играть словами. Я не знаю, как вы сами это называете. В действительности же это розыгрыш, причем достаточно жестокий. Очевидно, ваш план заключался в том, чтобы выставить Уолтера Уитмора дураком или поставить его в очень трудное, пиковое положение.
– О нет, – возразила она. – Я собиралась убить его.
– Убить?! – воскликнул Грант. Всю его болтливость как рукой сняло.
– Мне казалось, он не имеет права оставаться в живых. – Она попыталась поднять с колен чашку, но ее рука дрожала так, что она не могла этого сделать, не расплескав кофе.
Грант подошел, мягко забрал у нее чашку и поставил на стол.
– Вы ненавидели его за то горе, которое, как вы воображали, он причинил Маргерит Мэрриам, – сказал он, и она кивнула. Руки ее лежали на коленях, она крепко сжимала их, стараясь унять дрожь.
Грант минуту-другую помолчал. Он пытался привыкнуть к мысли, что проявленная ею изобретательность при исчезновении, как он полагал, с маскарада на самом деле должна была послужить цели убийства.
– А что заставило вас передумать?
– Ну… Странно, конечно, но впервые я заколебалась после одного незначительного замечания Уолтера. Это было в тот вечер, когда Серж Ратов устроил сцену в пабе.
– Да?
– Уолтер сказал, что человек, который испытывает такую привязанность к другому, как Серж к Тоби, перестает здраво оценивать его. Это заставило меня задуматься. – Она помолчала. – А потом… мне понравилась Лиз. Она оказалась вовсе не такой, как я себе представляла. Понимаете, в моем воображении рисовалась девушка, укравшая Уолтера у Маргерит. А реальная Лиз совсем иная. Это слегка озадачило меня. Однако, что по-настоящему остановило меня, – это то… это…
– Вы обнаружили, что человек, которого вы любили, никогда не существовал? – тихо проговорил Грант.
– Да. Да. Я обнаружила… Понимаете, люди не знали, что я была связана с ней, и говорили открыто. Особенно Марта. Марта Халлард. Однажды вечером после обеда я пошла проводить ее. Она рассказала мне вещи, которые… потрясли меня. Я всегда знала, что она была необузданной и упрямой – я имею в виду Маргерит, – но от гениального человека этого обычно ждут, и она казалась такой… такой ранимой, что можно было простить…
– Да, понимаю.
– Однако Маргерит, которую знала Марта и все другие люди, я совсем не знала. Такого человека я бы даже невзлюбила, если бы… Помню, когда я сказала, что она, по крайней мере, полноценно жила, Марта возразила: «Беда в
