Читаем без скачивания Домой не возвращайся! - Алексей Витаков

– Ну, ты даешь, разведка! – Алексей рванул на себя боковую дверцу и увидел содрогающуюся в предсмертных конвульсиях плоть.

– Ты был очень глупым человеком, Саид. Для кого-то может и умным, а для меня… хм… – Филипп Васильевич отвернулся.

– Как ты его просчитал, Василич? – Капитан удивленно чесал пятерней затылок.

– Он с детства любил пакостить из-за спины. Вот и сейчас я понял, что если он еще в здании, то ждет, когда все повернутся спиной, чтобы выйти.

Мохов выудил из внутреннего кармана убитого паспорт, раскрыл:

– Вот мы и узнали, под каким именем скрывался Саид Омаров.

– Что же там написано? – Кондаков попытался заглянуть в книжицу.

– Красносельцев Вадим Сергеевич. – Капитан сунул документ в задний карман.

– Ты вот что, Алеша, прими на память о сотрудничестве. Мне-то уже уж точно не сгодится. – Кондаков вытащил откуда-то из складок плаща финку: – Она постарше тебя будет. Может вдвое. Береги. Всю войну со мной прошла. Ну, прощевайте. – Старик выгнал рукавом пот из ложбины на лбу и, повернувшись, зашагал к толпящимся бродягам. Мохов видел, как он прощается, как, не брезгуя, пожимает руки, а кого-то даже целует. Как достает из кармана мешочек и протягивает Мустафе. Видел и не чувствовал навернувшихся на глаза слез. И лишь телефонный звонок заставил его опомниться:

– Да, Настен. У меня все хорошо. Сегодня за тобой приеду.

ГЛАВА 36

Лед под ногами тяжело ухнул, и черная трещина побежала, проводя черту между землей и замороженным водным пространством. На берегу толпились люди: кто-то махал платком, кто-то, сняв шапку, крестился, кто-то просто кричал и просил вернуться, но слова были неразличимы. А трещина мало-помалу ширилась, и вскоре между отчалившей льдиной и земной твердью образовалась полынья шириной в полметра.

– Пап, теперь-то мы уже точно не расстанемся, я надеюсь? Интересно, а почему я ростом тебе чуть выше пояса?

– Потому что ты снова захотел побыть семилетним ребенком, Вяч. Прошлое пусть останется прошлым. Мы не в силах что-либо менять.

– А ты помнишь, как я тонул в точно такой же воде? Захотел покататься на льдине и не допрыгнул самую малость.

– Помню, конечно. Но я был тогда там, на берегу, в той жизни, из которой ты пока еще не имеешь права уйти.

– А вот, если бы я утонул тогда, ты бы как поступил? Неужели стоял бы со всеми на берегу и махал мне вслед?

– Я бы очень переживал, но был бы там, со всеми. Нельзя идти на поводу у боли. И нет ничего ценнее жизни.

– А если человек устал и больше не хочет жить? Ведь это же его право выбора, как поступить.

– Нет, не его. Если человек по каким-то причинам не видит радости в своей жизни, то он должен жить ради других.

– Тогда почему ты сам поступил не так, как мне сейчас говоришь?

– Был не прав. Жаль, что мы не можем уходить и возвращаться. Ты вынуждаешь меня говорить с тобой, как с маленьким. А ведь тебя там ждут, и я даже знаю – кто.

– А разве ты меня не ждешь?

– Нет. Но очень хочу тебя обнять. Что правда, то правда. Там, где я сейчас нахожусь, никто никуда не торопится, так как все знают, что все дороги ведут к бессмертию. Вот только к какому? Поэтому тебе нельзя повторять моих ошибок.

– Ты хочешь сказать, что терпишь наказание?

– Именно так. Забрать жизнь может только тот, кто ее дал. Спешить сюда нет никакого смысла: ты все равно, рано или поздно, окажешься здесь. И я не хочу, чтобы тебя постигла моя участь.

– Но что мне делать сейчас, когда я уже рядом с тобой?

– Прыгать. Только прыгать. Разбегаться и отталкиваться.

– Но посмотри, пока мы говорили, между берегом и льдиной образовалась огромная пропасть, наполненная смертоносной водой. Какой смысл, я все равно не допрыгну!

– Может быть, и не допрыгнешь. Не спорю. Но попытаться надо, Вяч. Ради тех, кто сейчас стоит там, на берегу, и очень хочет, чтобы ты не уходил. Пока они еще видят тебя и слышат, надо прыгать.

– Отец, мне трудно решить, кто важнее для меня, они или ты?

– Тогда послушай, что важнее для меня. Вяч, если ты любишь меня и хочешь облегчить мою участь здесь, в этом потустороннем мире, прыгай!

– Я попытаюсь, пап, но… Эта черная вода может совсем разлучить нас!

– Прыгай, я тебе говорю! Разбегайся и прыгай!

– Людей на берегу почти не видно. Какие они маленькие! Я не смогу долететь до них.

– Прыгай!

– Да, пап!

Ноги в больших, доходящих до колен, валенках сначала робко, а потом все увереннее понесли его к самому краю отколовшейся льдины, туда, где катила свои чернильные волны река забвения. Добежав до кромки плещущейся воды, он оттолкнулся и, неистово загребая руками воздух, полетел.

– Вяч, ну, еще немного, родной, у тебя получится! – слышал Бальзамов, словно сквозь огромную толщу ваты, знакомый голос, и напрягал все внутренние силы, чтобы разлепить окаменевшие, ставшие чужими, веки. Наконец получилось: вспышка яркого дневного света ослепила до легкого головокружения.

– Ты живой, слава Богу. – Услышал он теперь уже совсем близко и почувствовал в своей ладони тепло чьей-то руки. Туман в глазах постепенно рассеялся, и Бальзамов смог, улыбнувшись, выдохнуть:

– Сашка, ты?

ЭПИЛОГ

Джучи смотрел на свое отражение в оконном стекле и думал о далеком и знаменитом предке Джучи-хане, зачатом Бортэ, как утверждают некоторые историки, в меркитском плену, а не от самого потрясателя Вселенной. От этого факта на душе у современного друга монгольских степей иногда скребли кошки. Но он с чувством собственного достоинства брал себя в руки и гордо вскидывал голову, представляя, что летит на белом арабском скакуне по снежным полям к русскому улусу. И еще он был очень горд тем, что последние полтора месяца в углу больше не возвышалась куча мусора, окруженная батареей бутылок. В данный момент потомок древних монгольских воителей держал на руках маленькое лохматое чудо по прозвищу Дея.

– Эх, собака, собака, все у нас пошло кувырком, после того, как мой друг Бальзамов решил в тебя превратиться. Слава Вечному Небу, ему это до конца не удалось. Теперь лучшая его часть находится в тебе, а другая собирается жениться. У меня тоже скоро небольшой праздник. Как думаешь, какой? Правильно – день рождения. Представляешь, отпрыску знаменитого рода исполняется тридцать четыре. Ох, наверно, степь гулять будет! Я бы очень хотел, чтобы твой Бальзамов подарил мне тебя, но он, знаю, друзей не дарит. Потому что не степной человек. Вот у нас коня подарить могут лучшему другу или родственнику. Если его жена тебя любить плохо будет, сразу прибегай сюда. Здесь все найдешь: и корм и защиту.

Джучи тяжело вздохнул и снова уставился на свое отражение. Подражая ему, собака сделала то же самое. Снег за окном валил густыми хлопьями, словно пытаясь спрятать на время от глаз человеческих все изъяны жизни, накрыть белым полотном черные полосы, снять тяжесть с душ и подарить людям тихую, уютную радость с гирляндами, хлопушками, фейерверками и прочими забавами.

Из-за угла дома вынырнуло желтое такси, проскрипело по снегу, оставив две неглубокие колеи, и, облегченно выдохнув, остановилось у подъезда. Задняя дверца нехотя отворилась: высокий каблук цокнул о бордюр. Прежде чем вылезти из машины, Маришка Ковыльская, высунув голову, посмотрела наверх, туда, где отливало стальным цветом окно ее комнаты. Водитель услужливо достал из багажника два больших чемодана и, поставив перед входом в подъезд, протянул руку для законного вознаграждения. Но Маришка, раздавив каблуком тонкую, длинную сигарету, резко выкрикнула: «Плачу!» и указала на дверь. И столько боли, тоски и обиды было в этом ее выкрике, что водитель такси, втянув голову в плечи, подхватил чемоданы и, толкнув ногой дверь, исчез в недрах общежития.

– Я до знакомства с твоим Бальзамовым никогда не слышал, что бывают электронные печатные машинки, – продолжал потомок великого потрясателя: – Этот случай никогда не забуду. Как-то раз твой будущий хозяин набрал текст на этом агрегате, вставил лист бумаги, нажал какие-то заветные кнопочки, и пошел на кухню: картошку жарить. А машинка, знай себе, печатает, да так громко и отчетливо. Выхожу из своей комнаты, вижу, Вяч над сковородкой склонился. А из комнаты: щелк да щелк. Я грешным делом подумал, что он себе секретаршу домашнюю завел. Подмигиваю ему, мол, как секретарша-то с другими обязанностями справляется? А он смеется: загляни-ка в комнату да оцени по достоинству. Ну, подхожу на цыпочках, дверь осторожно толкаю и – чуть челюсть не уронил: за столом никого, а клавиши сами так и ходят вверх-вниз, вверх-вниз. У меня чуть ум за разум не зашел. Подбегаю к нему и кричу: «Ты самый большой шаман в моей жизни. Умоляю, скажи своей незримой секретарше, чтобы ушла. Не гневи синее небо!» А он смеется, дескать, сейчас скажу. Страху я тогда прилично натерпелся. Потом-то, конечно, понял, что к чему. Эх, хороший был человек. Почему был? Так ведь, женатик без пяти минут. Словом, потерянный он теперь для общества. Ты тоже будешь жить в хорошей, чистой квартире и вскоре забудешь все тяготы общежитской жизни.