Читаем без скачивания Божий гнев - Юзеф Крашевский

Король как во всех остальных делах, так и в этом не хотел перечить жене.

После торжества передачи меча и шишака в костеле и прощения Любомирского король тотчас и с необычайною для него энергией занялся устройством войск, которые нашел здесь. После ранней молитвы, не обращая внимания на погоду, слякоть и холод, он по целым дням оставался на коне, делая смотры, знакомясь с полками и расспрашивая о них. Окружал себя почти исключительно военачальниками и ни о чем не говорил, кроме военных дел.

Отсюда он рассылал во все стороны людей на разведку и за языками, в Константинов, Винницу, Каменец, а доставленные известия обсуждал на военном совете.

Тем временем королева развлекалась, посещая костелы, беседуя с духовенством или принимая у себя гостей. В последних недостатка же было, так как во время войны люди умирали, и открывались вакансии, которыми она распоряжалась.

Но когда речь заходила о дальнейшем походе, все, точно сговорившись, высказывались против участия в нем королевы, ссылаясь на разные затруднения и опасности.

Главным образом указывали на неожиданные нападения казаков, которые в дальнем походе не давали покоя ни днем, ни ночью; и доказывали, что они представляют большую опасность для женщин и вообще для двора королевы, раз она будет при войске.

Мария Людвика или не отвечала, или подсмеивалась над этими предостережениями. В ее представлении поход посполитого рушенья с регулярным войском и иностранными отрядами рисовался триумфальным шествием.

Она помнила обычаи Франции, где королевы часто сопровождали в походе мужей; но люди, знакомые с обеими странами, отвечали на это, что в Польше, особливо на окраинах, дороги и в мирное время трудны и опасны — чего же ожидать во время войны!

Сама она, припоминая свой первый поход, после коронации, с Владиславом IV, могла бы поверить этим предостережениям; но блестящая экспедиция так увлекала ее, что отказаться от участия в ней ей было нелегко.

Она хмурилась, слушая эти грозные предостережения, а чаще всего прерывала их, переменяя тему разговора. В конце концов, однако, ей приходилось поневоле прислушиваться к общему голосу.

Радзеевский играл во всем этом какую-то неясную роль. Он не спорил с королевой, но и не поддерживал ее, а как будто присматривался к положению, еще не пытаясь им овладеть. В одном только он был постоянен: в своих отзывах о короле, когда оставался с глазу на глаз с Марией Людвикой.

Он не обнаруживал своего враждебного отношения к королю, таил свою злобу против него, но постоянно критиковал его действия, указывал на их погрешности, давал понять, что без опеки и разума жены Ян Казимир легко подчинится первому встречному и может погубить все надежды, связанные с походом.

Это слишком льстило Марии Людвике, чтобы она могла заступиться за мужа, тем более что хорошо знала его и видела, как трудно ему долго держаться на одинаковой высоте.

Теперь, впрочем, король даже удивлял ее: так близко принимал он к сердцу свои обязанности и так усердно исполнял их, не обнаруживая и признаков утомления.

Подканцлер целые дни проводил при дворе, то у короля, то у королевы, а вечером сходился с Дембицким, который приводил к нему таких же, как сам; и до поздней ночи совещался с ним, как бы извлечь из всего этого барыши, замутить воду и наловить рыбки.

Это казалось тем легче, что при короле теперь не было никого, кто мог бы дать ему разумный совет. Ссора с Любомирским, только наполовину улаженная, оттолкнула от него канцлера Радзивилла; не было при нем Оссолинского, как раньше; а из духовных лиц никто не мог заменить его.

О такой же важной роли, какую так долго играл Оссолинский, мечтал Радзеевский. Король казался ему слабым, а королеве он старался внушить доверие, сделаться для нее необходимым.

В вечерних, сопровождавшихся возлияниями беседах с Дембицким и несколькими подобными ему клевретами, которые могли служить Радзеевскому орудиями в войске и при дворе, подканцлер откровенно и легкомысленно говорил о будущем, как будто уже держал его в руках.

— Поверьте мне, я ведь каждый день его вижу, — говорил он. — Король каким был, таким и остался: человеком недалеким и бесхарактерным. Пыл его, искусственно раздутый женой, скоро угаснет, потому что у него никакое настроение не бывает продолжительным. Она, хоть и хитрая женщина, но все-таки женщина, и дает собою руководить. Теперь нет никого, что бы занимал в Речи Посполитой такое положение, как некогда канцлер Замойский. Откровенно скажу, оно принадлежит мне и я должен его занять.

— Должен! — кричал Дембицкий. — Это твоя обязанность по отношению к Речи Посполитой. Полдороги уже прошел!

— Больше, чем полдороги, — перебил Радзеевский, — думаю, что этот поход приведет меня к цели. Я все предусмотрел: короля надо поссорить с королевой; войско, главным образом посполитое рушенье, восстановить против него. Не любит он меня, я знаю, — засмеялся канцлер, — должен будет выносить, потому что без меня ему не обойтись. Тогда я продиктую ему мои условия, и буду всем владеть вместе с королевой, а его оставлю с обезьянами.

Подканал ерша, которая официально должна была сопровождать и развлекать королеву, в свите которой занимала первое место, в действительности была очень одинокой. Королева вовсе не сближалась с ней, издавна относилась к ней недоброжелательно; другие панны находили ее гордой, и, подозревая, что Ян Казимир неравнодушен к ней, посматривали на нее косо, приписывая ей странную перемену в поведении короля, который недавно еще усердно ухаживал за хорошенькими придворными паннами и рассыпался в любезностях перед ними, а теперь оставался совершенно равнодушным.

Иногда подканцлерше по целым часам не приходилось ни с кем обменяться словом, и так возвращаться домой. Тут она редко заставала мужа, а если он и приходил, то только для того, чтобы посмеяться над нею, спросить, осталась ли она довольна королем, удалось ли ей остаться с ним наедине?

Он окружил ее полчищем шпионов, сообщавших ему о каждом ее шаге. По вечерам доходило до стычек, а так как подканцлерша была нетерпелива и вспыльчива, то они превращались в бурные ссоры. Однако Радзеевский никогда не доводил их до крайности, и утром, как будто забыв о ссоре, приветствовал жену полуучтиво, полунасмешливо.

У обоих такая жизнь будила сильнейшее раздражение; подканцлерша плакала и говорила себе, что с таким мужем нельзя ужиться, что она должна уйти от него. Решение это она приняла уже во время поездки, но еще никому не доверяла его.

Осуществление этого намерения, даже при наибольшей энергии и самой деятельной помощи родных, связано было с тысячами затруднений. Расставаясь с подканцлером, она должна была бросить великолепный дворец, полный сокровищ, и предоставить его ему в добычу; он мог также завладеть имениями.

Злополучная Радзеевская обдумывала все это, когда однажды королева, она, все дамы, все сановники, двор получили приглашение на collazione, которое папский нунций устроил в рефентории отцов доминиканцев.

Весь большой свет должен был там собраться; нельзя было не приехать и ей. Но утром в этот день муж сказал ей, чтобы она уговорилась ехать с какой-нибудь панной, так как он не уверен, что будет там или во всяком случае приедет очень поздно.

Условившись с княгиней Сапегой, которая обещала заехать за ней, красавица Эльжбета, разубранная драгоценностями, и несмотря на бледное и измученное лицо все еще прекраснейшая из всех, отправилась на collazione.

Тут присутствовала королева со всем двором, все панны и жены сенаторов, находившиеся в это время в Люблине, много духовных и король с несколькими сенаторами.

Благоприятные известия, приходившие из провинций о посполитом рушеньи, привели Яна Казимира в такое веселое состояние духа, в каком его редко видали в больших собраниях. Он был очень любезен и ухаживал за женщинами.

Королева, которую зажимал нунций и окружало избранное общество, не имела возможности следить за ним, что, может быть, придавало ему развязности.

Обходя панн, король подошел наконец к подканцлерше.

— Вы здесь, пани, — сказал он, здороваясь с ней, — и во всем блеске… Радуюсь этому, так как заключаю отсюда, что дорога не слишком утомила вас.

Красавица Эльжбета подняла на него глаза.

— Ах, какое это ошибочное суждение, наияснейший пан, — сказала она. — Мы, женщины, часто вынуждены усмехаться особенно весело, когда на сердце особенно тяжело.

Король осмотрелся кругом.

Подле Радзеевской сидела только княгиня Сапега, от которой она не имела тайн.

— Я бы рад был узнать что-нибудь, — шепнул он, наклоняясь к подканцлерше, — но…

— И я бы рада была пожаловаться и посоветоваться. Очень нуждаюсь в этом.

Король дал знак рукою, сделал несколько шагов, осмотрелся, шепнул что-то на ухо Тизенгаузу, стоявшему у дверей, и вернулся к подканцлерше.