Все молчали.
А — а - а! не хотите свои крючья марать! Тогда чёрт с вами! Красьте! Я согласен! Хоть сейчас!
Федя бился в истерике, но жалости не вызывал.
А Наташа добавила:
— А тех, кто животных убивает, надо пачкать зелёной краской.
Я её поддержал:
— Идея мне нравится. Представьте — идут по улице внешне приличные люди, а головы у них красно — зелёные!
Сразу же в моду войдут очки на всю "харчевню" или какие-нибудь шляпы с вуалькой!
Сергей сморщился и жалобно констатировал:
— Черного хлебом не корми, а дай Слово молвить!
Измучил ты нас своими кроссвордами! Перевернул всё внутри! Не надо так делать! А не то я повернусь и уйду. И на золото наплюю!
Дождись, когда куча ''зелени" будет лежать у нас в кармане, тогда хоть о Юрском периоде рассказывай!
— Ты, Серый, зануда. Не можешь понять простых вещей! Мне
Федя поднял настроение до невиданных высот! Ты порадуйся!
Но Кивелиди молчал. Он не мог вычислить источник моего, мягко говоря, нездорового энтузиазма. А я просто не хотел жить по принципу:
"Нашёл — молчи, потерял — молчи!"
И, чтобы раз и навсегда избавить друга от депрессии, я вытянул руку вперёд ладонью вниз, развёл пальцы веером, растопырил ноги и голосом всенародно любимого Муслима ибн Магометовича Магомаева запел:
" Ах, эта свадьба, свадьба, свадьба пела и плясала!"А я на этой свадьбе водку пил!И мне на этой свадьбе было места мало!Невесту друга с детства, нежно я любил!
Ну, как? Лейла смотрела на меня с восхищением. У Житника и Феди лица остались прежние, то есть — хмурые. Серёга, улыбаясь, махнул на меня рукой:
— Ладно, чеши, пока есть здоровье! -
А Наташа заказала ещё спеть о любви. Я хитро прищурился и начал:
— Пролог геолога: Ты красивая женщина! А была бы ещё красивее — потеряла бы что — то Земное. Это закон природы! Один мой приятель, увидев совершенную красавицу, воскликнул:
"Безнадежно, безнадежно красивая". И добавил: "Красота должна быть с изъяном". А теперь слушай…
Без возлюбленной бутылки — тяжесть чувствую в затылке!Без любезного винца — я тоскливей мертвеца!Но когда я пьян мертвецки, веселюсь по-молодецки!И горланя, во хмелю, Бога истово хвалю!
Наташа ожидала чего-то более лиричного. Но я не оправдал её надежд. Юрка, заметив огорчение на лице девушки, зашипел:
— Давай, топай отсюда! Смотришь на нас со своей "кривой колокольни" и ни шиша не видишь! Мы тебе не козявки, а люди! И кое — что видели в жизни. Не такие, как ты ломали себе шейки!
Я понимал, что Юрка не тот человек, который может оценить поэзию вагантов, да ещё в моём исполнении, поэтому не стал с ним дискутировать о том, что я "вижу со своей колокольни".
Я подкрался к предыдущей "жертве своего длинного языка" и с энергией, достойной лучшего применения, затеял разговор по душам…
— Федя, милый, давно хотел тебя спросить, — ты знаешь, для чего нужны насечки на твоей чайной палочке?
— Не знаю. Веревочки, наверное, разные для нужды какой накручивать.
— Не веревочки, кормилец, а кое-что очень похожее. Эту деревяшку чабаны наверное потеряли. У каждого есть такая палочка.
Я тебе сейчас всё расскажу: Сижу как — то у них в юрте, горячими лепешками, мясом жаренным объедаюсь. Парная ягнятина — пальчики оближешь! А перед лицом палочка, как у тебя, болтается на ниточке.
Я спросил чабана, что это такое. И он, улыбаясь, объяснил: "Это, — говорит, — палочка чтобы ришта наматывать. Червяк такой есть, тонкий и длинный, метр почти. Живет под кожа у человек, и один раз в год из нога вылезает яичка ложить". И пояснил мне, что если начнешь руками этого червяка наружу вытаскивать, он рвется сразу и дохнет… Нежный гад! А остаток в ноге начинает гнить. И хана тогда человеку… А палочка эта — выручалочка. Вылезет червяк на сантиметр, а чабан обернет его нежно так вокруг палочки и привяжет ее рядом с червячной норкой к ноге. И так: сантиметр за сантиметром, день за днем, пока всего не вытащит! Ну, пока, дорогой… Как говориться — приятного аппетита! Палочку-то не выбрасывай. Пригодится…
Я шёл к палатке и даже спиной чувствовал волны гнева, излучаемые Федей.
"Так тебе и надо, "работничек ножа и топора". Получи фенечку, за Убиенных товарищей!"
* * *
Пыль в штольне почти осела, но газа было полно. Дыша в самоспасатель, я осмотрел плоды своего труда. Породу раздробило неплохо, — вся рассечка была усыпана белой кварцевой крошкой, среди которой густо блестели чешуйки, зерна и куски золота самой разной величины. Некоторые самородки были раздавлены и причудливо изогнуты и закручены.
Кварцевая жила сократилась в мощности, особенно внизу, и напоминала теперь клин, обращенный острием вниз. Тупой его конец на высоте около полутора метров упирался в блокирующий разрыв, круто погружавшийся по направлению рассечки. Скоплений золота стало меньше, но в площади они увеличились. Было ясно, что золотоносной породы осталось чуть меньше четверти кубометра. И ковырять ее будет не трудно — отладка[28] пары неглубоких шпуров, пробуренных по плоскости блокирующего разрыва, откинет жилу легко и просто.
Я хотел сразу начать бить эти шпуры, и даже тюкнул пару раз по зубилу, но газы сделали свое дело, — сотрясаясь от страшного кашля, я бросился к выходу. День незаметно превратился в вечер, но мы решили не возвращаться в лагерь до тех пор, пока не закончим буровзрывные работы. За ночь выработка успеет хоть как-нибудь проветриться и дышать станет легче.
Я нарисовал на земле план забоя и объяснил, как и где надо долбить шпуры. Было решено идти в забой по одному, и работать, сколько хватит сил. Я предложил отправить Наташу с Фёдором в лагерь, — с самого утра тревога за Лейлу не покидала меня.
Юрка был недоволен этим предложением. Очень уж хотел, чтобы его зазноба была рядом. Судя по всему, их роман стремительно развивался. Они всегда старались быть рядом, искали уединения, а в минуты отдыха Юркина голова часто находила пристанище на стройных бедрах Натальи. Вот и сейчас, она сидела на траве, откинувшись на рюкзак со шмотками, и нежно теребила русые волосы счастливчика…
* * *
Полевые романы! Сколько их было вокруг! Чаще всего они были групповыми. Повариха или студентка — практикантка обслуживали нескольких затосковавших по женской ласке мужчин.
Причем количество клиентов всегда было обратно пропорционально красоте хозяйки незатейливого сервиса. Я помню случай, когда одна, скромно говоря, милая московская студентка два месяца практически не покидала своей палатки, — поток желающих прерывался только во время обеда и ужина.
