— Нет, а какая разница? — опять удивился комиссар.
— Так дивизия Тимошенко — кавалерийская. Ты когда-нибудь в седле сидел, ковбой хренов?
Глава 19. О любви и картошке
Застолья по случаю бракосочетания не собирали. Если бы комиссар сказал заранее, попытался «добыть» бы каких-нибудь вкусняшек. А так, у нас оставался довольно скудный остаток припасов, полученных в Архангельске — крупа и сухари, а нам еще обратно возвращаться.
Завтра пойдем провожать Виктора, а сегодня решили предоставить в распоряжение молодых весь вагон. Оперативники ушли спать к красноармейцам, а я, как вы догадались, в «Метрополь».
Любовь — не картошка, но жареная картошка в приложении к любви очень даже неплохо. О чем это я? О том, что сегодня Наталья Андреевна собралась жарить картошку. Видимо, для сотрудников Коминтерна выделили какое-то количество клубней, забракованных для посадки — сморщенных, проросших, годившихся для еды лишь условно.
Я критически осмотрел имевшиеся в наличие картофелины. Если чистить — так и жарить нечего, а с кожурой? Можно, но лучше приготовить другое блюдо — одно из немногих, которое я умел и любил делать.
Проведя беглую ревизию, хранившихся в тумбочке запасов сотрудника Коминтерна, обнаружил стакан муки, четверть бутылки подсолнечного масла. В принципе, не так и плохо. Еще нашел пустую жестянку из-под цейлонского чая. А у меня есть с собой «архангельские» сухари, уже дошедшие до твердости камня.
— Наталья Андреевна, придется вам сегодня потревожить товарища Стасову, — официально заявил я.
— Стасову? Зачем? — не сразу поняла Наталья, с любопытством посматривающая на мои действия. Потом до нее дошло: — Ты насчет соли? Хм.
«Старая большевичка» полезла в ридикюль, вытащила оттуда бумажный фунтик, и гордо сообщила:
— Я, между прочем, женщина сообразительная. Сегодня у Николая Ивановича всю солонку отобрала. Он едва в обморок не упал.
— Умничка, — похвалил я Наташу и чмокнул ее в лобик, отчего она почему-то смутилась.
— Володя, мне все-таки иногда кажется, что ты старше, чем есть на самом деле, — вымолвила Наталья Андреевна и, как мне помнится, не в первый раз. — Поцеловал, словно маленькую.
— Это точно, — согласился я, отбирая у нее фунтик, чтобы не уронила драгоценные кристаллы. — Бухарину надо на диету переходить, скажи ему, что соль — белая смерть, а для мужчины в его возрасте соленая пища вредна, импотенцию усиливает.
— Володька, Бухарину тридцать с небольшим, — прыснула Наталья Андреевна.
Я присвистнул. Думал, ему далеко за пятьдесят.
— Тогда пусть курить бросает и начинает трусцой бегать. И, вообще, у меня есть дела поважнее.
Я принялся «творить». Для начала с помощью кухонного ножа превратил банку в некое подобие тёрки, чем вызвал легкое огорчение хозяйки комнаты.
— Я ее собиралась портнихе отдать, пуговицы хранить, — вздохнула Наташа.
— Обойдется, — отмахнулся я.
Ишь, портнихе под пуговицы. А у самой терки нет в доме. Безобразие.
Подумал — а не поручить ли сотруднику Коминтерна помыть картошку или не стоит? Решив, что в таком важном деле женщине-коммунисту доверять нельзя, надо все делать самому, как следует вымыл картофелины, старательно вырезал «глазки». Теперь осталось натереть на импровизированной терке, смешать с мукой влажную кашицу, посолить. А сковородку пора ставить на спиртовку — пусть себе греется, и масла туда, масла!
Наталья Андреевна увивалась вокруг меня, словно любопытная лисичка, приставая с вопросом:
— Может, помочь чем-нибудь?
— Лучшая помощь от женщины — когда она не мешает, — сурово изрек я, отправляя ее вглубь номера. — Иди, свежие газеты читай.
На сковородке зашкворчало, и я принялся выкладывать в нее кашицу, стараясь соорудить нечто похожее на оладьи. Эх, жалко, яйца нет, но и так сойдет.
По комнате разнесся ароматный запах.
— М-м...— промычала Наталья. — Как вкусно пахнет. А что это?
— Неужели никогда не видела? — удивился я и хмыкнул: — Эх, интеллигенция, ничего вы в жизни не понимаете! Эта штука называется «драники».
— А когда они будут готовы? — облизнулась дочь графа Комаровского, вытаскивая чистые тарелки, ножи и вилки. Вот ведь, благородные-то, не могут без прибамбасов.
— Уже.
Я за последнее время разучился пользоваться ножом и вилкой, но кое-какие навыки оставались. Так что не посрамил родное ВЧК.
— Вкусно, — восторгалась Наталья, отчекрыживая кусочки драника и отправляя их в рот.
— К ним бы еще сметанки, — вздохнул я.
— Сметана — буржуазные предрассудки, — заявила графиня.
Я управился быстрее, чем подруга. Понятно дело — у них, у аристократов, все делается медленно, с разговорами. Хотелось сказать — мол, ешь, да не блей, но постеснялся. Но на запах могут сползтись соседи.
Я как чувствовал. Не успела Наталья доесть свою порцию, как в дверь постучали, и одновременно со стуком вошла товарищ Стасова.
— Ой, как у вас вкусно пахнет! — всплеснула руками секретарь ЦК РКП (б). — А я по коридору иду — чую, божественные ароматы.
— Хотите, Елена Дмитриевна? — растерянно поинтересовалась Наташа.
— Нет, что ты, Наташа. У тебя же последний. Ну, разве что попробовать...
