помню, сегодня прошло заседание Центрального комитета? Дзержинский с фронта приехал и Троцкий.
Стасова, подумав несколько секунд, сказала:
— Впрочем, никаких партийных секретов я вам не выдам. После основных вопросов Николай Иванович стал говорить о хамстве, царящем на коллегии ВЧК. Мол, молодой начальник губчека не умеет выслушивать критику старших товарищей. А Феликс — то есть, Феликс Эдмундович, усмехнулся, что с ним редко бывает, и сказал, что Бухарину нужно пользоваться проверенной информацией, а касательно обвинений Аксенова в чрезмерной жестокости, все происходит с точностью «до наоборот» — в Архангельске решением губчека не был расстрелян ни один человек, а те «детишки», которых якобы лично застрелил товарищ Аксенов, караулили начальника губчека в засаде и стреляли в него с трех сторон. Чудо, что Владимир Иванович остался жив.
Во время рассказа Наташа взяла меня за руку, а когда Стасова упомянула о засаде, то просто вцепилась в ладонь. Елена Дмитриевна, слегка улыбнувшись, продолжала:
— Лев Давидович, услышав фамилию Аксенов, аж взвился. Сказал, что хорошо знает этого товарища, очень достойный, что он проделал огромную работу в тылу противника, по сути, развалив белогвардейский фронт на Севере. А Феликс добавил, что Аксенов по приказу ВЧК и РВС сдался английской контрразведке, выдержал пытки, попал в концлагерь, поднял там восстание и бежал вместе с группой товарищей. Другой на месте Аксенова, став начальником такого масштаба, уже расстрелял бы половину Архангельска, а он не озлобился.
Бах! Мне неожиданно прилетела звонкая пощечина. А больно-то как.
Наталья Андреевна, отвесив мне оплеуху, неожиданно зарыдала и принялась трясти меня за грудки:
— Володька! Почему ты ни слова не сказал, что тебя пытали?
Я прижал Наталью к себе, виновато посмотрел на Елену Дмитриевну:
— Да не так уж меня и пытали. Подумаешь, немного побили. А не рассказывал, ибо тут и рассказывать не о чем.
Стасова с интересом посмотрела на плачущую Наташу и спросила:
— Молодые люди, мне досказывать, или вы продолжите выяснять отношения?
— Простите, Елена Дмитриевна, не сдержалась, — вымолвила сотрудница Коминтерна, вытирая слезы.
— Так вот, о Троцком. Лев Давидович сказал, что Аксенов очень достойный товарищ, но на него поступила жалоба из Московского военного округа, и он вынужден разобраться с этой жалобой. Мол, Аксенов наотрез отказался отдавать бронепоезд, принадлежавший РККА, прикрываясь статусом председателя правительственной комиссии. Дзержинский развел руками — что здесь он ничего Аксенову приказать не может, так как комиссия в ведении СНК. Но тут вмешался Владимир Ильич, заявив, что все жалобы на товарища Аксенова следует бросить в корзину, потому что для жалоб нет почвы, и не стоит отвлекать время членов ЦК на сведение внутренних счетов. Еще Ильич сказал, что после отчета Аксенова народные комиссары дружно решили, что держать такого сильного организатора на мелком посту в Архангельске — нерационально, и его нужно срочно переводить в Москву на должность начальника управления какого-нибудь наркомата. Крестинский, тот вообще сказал, что прямо сейчас готов взять товарища на должность своего заместителя. В наркомате финансов нужны грамотные молодые люди.
Стасова закончила, дав понять, что сказала все, что она могла сказать в приватной обстановке. Что ж, неплохо. Значит, я произвел впечатление на наркомов. Впрочем, а я разве сомневался?
Елена Дмитриевна ушла, Наталья отправилась умываться, а я принялся обжаривать «архангельские» сухарики, использовав остатки подсолнечного масла.
— Опять вкусно пахнет, — сообщила Наталья, выходя из ванной.
— Дверь надо запереть, — озабоченно сказал я. — Иначе опять кто-нибудь на халяву припрется.
— На халяву? — наморщила носик Наталья.
До чего же эти графья бестолковые. Простых слов не понимают. Пришлось пояснить, что «халява» — это даром.
Чайник вскипел, и мы уселись пить чай с моими «пирожными».
— Вот видишь, какой я хозяйственный. Буду тебя драниками кормить, сухари жарить. А ты за меня замуж не хочешь выйти. Вот, честное слово, не поверю, что из-за отъезда. Какая разница, в каком статусе ты уедешь?
— Володь, а тебе-то это зачем?
— Ну вот, опять ты разговариваешь, как старый еврей, — слегка психанул я.
— Можно подумать, ты много видел евреев, — повеселела Наталья. Потом, став серьезнее, сказала: — Если подумаешь как следует, то все поймешь. Володя, есть такая старая пословица «Pacta sunt servanda».
— При чем здесь международное право? — не понял я. Посмотрев на слегка удивленную Наталью, вздохнул: — Наташ, ты сказала «Договора должны соблюдаться». Ну и что с того? Ты мне сейчас хочешь что-то втолковать о заключении сепаратного Брестского мира, или что? Наталья, перестань умничать, скажи по-русски.
— Да я не умничаю, — догрызая последний сухарик, сказала Наташа. — Просто не знаю, как тебе правильно сказать. Если по-русски — дал слово, держись, а не дал, крепись. Теперь понятно?
— Не очень.
— Володя! — резко сказала Наталья, ставя на стол недопитый чай. — У тебя провалы в памяти или просто прикидываешься? Ведь ты уже сделал предложение девушке.
И тут до меня стало доходить. И впрямь, я же когда-то сделал предложение. Вернее, не совсем предложение.
— Наташ, я и думать о ней забыл, — растерянно пробормотал я. — Я Полину последний раз видел... сейчас вспомню... в ноябре восемнадцатого, а теперь у нас май двадцатого. Полтора года прошло. Да она, наверное, уже замуж вышла.
— А ты узнавал? — спросила Наташа. — Может, страдает девчонка, от тебя весточку ждет? Ты ей за все время хотя бы одно письмо написал?
Я только
