спрашивать будет, скажешь, что перво-наперво чинил отпор противу покушения на его честь. Понял? Ну все, все, куды полез, теперича спать, надобно отдохнуть перед завтрем...
Проснувшись, я первым делом приказал личному составу изображать скорые сборы в дорогу. Именно изображать, а не собираться, для того, чтобы русы прониклись. Едва отправился завтракать, как заявилась боярская делегация, в лице Старицы и прочих моих знакомцев из Думы: Щени-Патрикеева, Ховрина, Оболенского, Телятевского и Бересень-Беклемишева.
Естественно, делегацию никто не впустил, на этот счет я отдал совершено ясные распоряжения еще вчера. Неспешно позавтракал, затем долго переодевался, и только после этого, приказал проводить русичей к себе в кабинет.
И сидя в кресле, как на троне, при всех своих немалых регалиях и парадном виде, принял скучающий отстраненно-безразличный вид.
Началось все так, как я примерно прогнозировал. Бояре ввалились без поклона, с суровыми мордами, а потом, Щеня-Патрикеев, порыкивая голосом, сообщил, что государь вся Руси, Иван Васильевич, который под номером третим, шибко гневается на оного князя Двинского, за учиненное безобразие в государевых палатах и предписывает ему сидеть невылазно на подворье, а буде тот повиниться захочет, пусть подаст челобитную установленным образом и ждет милостивого решения государя до тех самых пор, как оно последует.
После чего бояре застыли, всем своим видом показывая, что подавать челобитную с повинной пришло самое время.
Призванный для такого случая Фен, все исправно перевел, я выждал слегка, а потом очень сухо, на французском языке, сообщил китайцу.
- Переведи им, что граф божьей милостью Жан Арманьяк, шестой этого имени, великий посланник короля Наварры, ни о каком князе Двинском уже не ведает, а челобитную подавать об учиненных ему обидах при дворе великого князя Ивана, будет своему государю. К коему, немедленно отбудет, ежели не последует сообразная сатисфакция в установленное время, то бишь сегодня до вечера. А ежели кто посланнику будет чинить препоны к возвращению, то сие непотребство будет расценено, как объявление войны, не менее и не более.
А затем еще язвительно добавил, что в цивилизованных Европах, при государевых дворах, не принято чинить обиды гостям, тем более, оскорблять их поносно, прямо на глазах оных государей. А ежели у русов так принято, то очень скоро все европейские монархи об этом узнают, с соответствующим выводами.
Фен невозмутимо слово в слово все отбарабанил. Китаец уже на диво навострился болтать по-русски, даже московский говор перенял.
У бояр глаза на лоб полезли от такой наглости. Чувствовалось, что я их сильно разозлил, а еще больше озадачил.
А я строил каменную морду, стараясь не высказывать никаких эмоций. Хотя самому было сильно интересно, что приберегли бояре в качестве козырей, а то, что они есть, я ничуть не сомневался. Русы прямые наследники византийского изощренного великомудрия.
- А что за... – Телятевский подал знак кому-то за своей спиной. Тут же в кабинет бочком протиснулся дюжий ратник с большим мешком в руках, для чего-то бережно подстелил на пол ряднинку, а потом... а потом стал аккуратно выкладывать из мешка на нее человеческие головы. Бритые, широкоскулые, с азиатскими чертами лица – общим числом десять штук. Одну из них, с рваным шрамом на щеке, я опознал, видел ее еще прикреплённой к шее одного из ближников Муххамеда-Эмина. Правда, отчего-то, на всех головах просматривались разные увечья, словно их оттяпали после боя, а не рукой палача. Очень интересно... Не давались в руки?
Боярин невозмутимо продолжил:
- А что за обидчиков твоих, оные уже покараны волей государя – все челядники оного Мухаммеда, ибо истинные виновники смуты. Такоже, государь вся Руси, требует наказать участников с твоей стороны, но по-твоему же разумению.
«Эвона с каких козырей зашли... – подивился я про себя. – Видишь, как завернули. Мол, тем головы с плеч, а ты просто поругай своих, но том и сладится дело.
Но удивление не высказал и сухо заметил:
- Все сие похвально, однако не хватает еще двух голов. Сами знаете чьих.
Бояре вытаращили на меня глаза. Чувствовалось, что они сильно удивлены такой наглости. Один Старица никакого удивления не высказывал. Как стоял с каменной мордой, так и продолжал стоять. Разве что кивнул слегка, словно сам себе что-то подтверждая.
Я еще помедлил слегка, а потом перешел на русский язык и презрительным тоном процедил.
- Вы что думаете, я свою честь защищал? Не-ет, не свою, государя в первую очередь. Не меня оные татарове оскорбили, а государя своими предерзкими делами. Где это видано, чтобы шавка подзаборная на хозяина, да его гостей лаяла? Ее дело сапоги хозяйские лизать, смиренно костей с хозяйского стола поджидая. Что той Казани, а что Руси?
- Не так все просто, князь... – сурово и немного пристыженно буркнул Щеня-Патрикеев. – Тебе пока не понять. Не скоро запрягается, но быстро... Да что там... Вот скажи, знаем, ты при дворах многих государей бывал. Там тоже головы рубил с плеча?
- При самих дворах не доводилось... – честно ответил я. – А вот за забором, бывало частенько. Но так явно, в присутствие помазанников божьих, никто и никогда, не смел меня оскорблять.
- Дык никто противного и не молвит... – встрял Оболенский. – Была обида, государь сам все видел и дерзностников наказал. Но и ты не прав, поспешил ведь. Опередил государя. Скажешь нет?
- Не скажу... – признал я.
Бояре стали обрадованно переглядываться.
- Там это, Муххамедка прислал виниться и отдариваться за себя, своего советника ближайшего Ису... – как бы невзначай бросил Ховрин. – Ждет за забором оный.
- Отдариваться прислал? – переспросил я. А потом обернулся к фон Штирлицу и приказал:
- Взять того посыльного, да в гузно ему те дары запихать! А потом гнать поганой метлой! Исполнять...
Исполнительный шваб поклонился и педантично переспросил:
- Все до единого, дары запихивать? Я там видел коней привели. А как с ними?
Фен машинально перевел
