На третий день на теле больного появились черные пятна. Пульс был неровный. Еще по дороге – во Влоцлавке – ему пускали кровь, она хлынула темная и густая. Однако сейчас Миколаю Копернику не удалось выпустить хотя бы каплю. На затылок епископу поставили пиявки, но они тотчас же отвалились. Больной бредил. Родственники и друзья потихоньку покинули комнату, оставив дядю наедине с племянником. Но разобрать, что говорит епископ, было уже невозможно.
…Огромное грузное тело последнего из Ваценродов уложили в медный посеребренный гроб, а этот поместили во второй – из черного дуба. Траурная процессия, согласно обычаю, тронулась в путь ночью. Впереди ехали факельщики. Дорога во Фромборк отняла сейчас втрое больше времени, чем бешеная скачка Коперника из Лидзбарка в Торунь.
Похороны, поминальная трапеза, встречи с людьми, явившимися во Фромборк отдать последний долг усопшему, устройство помещений для будущего епископа вармийского, разбор бумаг покойного – всеми этими делами Коперник занимался, как в тяжелом нескончаемом сне. Подумать только – сколько утрат за короткое время: брат Анджей, Каспер, а теперь дядя!
Лукаш Ваценрод был для отца Миколая одновременно и наставником, и заступником, и примером самоотверженного служения родине.
«Какая невосполнимая утрата для страны! – думал отец Миколай в отчаянии. – Не о себе я сейчас печалюсь, господи, а о Польше!»
В эти тяжелые дни никто из окружающих не услышал от ученого ни вздоха, ни сетования. Что творилось у него на душе, не знал никто, хотя братья из капитула не раз с любопытством приглядывались к своему осиротевшему брату. «Ну как, великий медик, доктор церковного права и волхователь по звездам? Придется тебе оставить насиженное местечко в Лидзбарке, покинуть башню звездочета и снова принять на себя обязанности рядового вармийского каноника!»
Да, Лидзбарк отцу Миколаю предстояло покинуть, но до этого ему надлежало вернуться туда и подготовить замок для приема нового владыки. На такие заботы, к счастью, целиком уходили его дни.
Но ночи! Езус-Мария! Ночи для Коперника были страшнее всего. Только верный друг Тидеман Гизе разделял с ним эти ночные бдения. Когда в замке все затихало, друзья засиживались при, свечах до утра. Сидели, молчали, но от одного присутствия брата Гизе Копернику становилось легче.
Много дней прошло, прежде чем отец Тидеман отважился задать Копернику вопрос:
– Скажи мне, брат, как все это произошло? Ты ведь пользовал его преосвященство. Были какие-нибудь указания на то, что здоровью владыки угрожает опасность? Мне казалось, что перед поездкой в Краков епископ чувствовал себя хорошо…
– И до поездки, и в Кракове дядя был бодр и весел… Даже насмешки и кляузы Эйзенберга больше, кажется, влияли на меня, чем на его преосвященство… Из Кракова он, правда, выехал с легким недомоганием, но, несмотря на все мои уговоры, отослал меня к брату Анджею во Фромборк… Расстались мы на полпути его в Петрков. Так вот, говорят, что накануне своего отъезда домой дядя поел заливного из рыбы и уже в дороге заболел… Ужин для него устраивали именитые отцы города, много было приглашенных и из наших, и из орденских земель… Брат Филипп Тешнер тоже присутствовал на этом ужине. Не думаю, чтобы там подавали несвежую еду… Хотя, конечно, всякое может случиться…
– Филипп Тешнер? – произнес Тидеман Гизе и замолчал из боязни еще больше растревожить друга.
Но Коперник понял его с полуслова.
– Брат Филипп, как все любители поесть, неплохой кулинар, – сказал он с горечью, – но в Петркове к приготовлению ужина его вряд ли допустили бы… И к тому же это был его родной отец!
Тидеман Гизе покачал головой и горько вздохнул.
– Всякое может случиться, – повторил он слова Коперника.
Брат Миколай так и не поднял опущенной головы.
Гизе снова тяжело и горько вздохнул.
– Теперь его уже не вернешь, – сказал он. – Польша потеряла своего верного защитника, истинную опору государства, а Тевтонский орден избавился от могущественного и мудрого противника… Да пребудет душа его в мире! Нужно только начатое им дело довести до конца. А что ты скажешь, брат Миколай, о новом епископе, избранном капитулом?
– Не пристало мне, – ответил Коперник с неохотой, – судить своего пастыря и говорить о нем скверно. Но и хорошего я могу о нем сказать немного… Слишком уступчив отец Фабиан Лузянский. Заботясь о своем покое, он предпочитает не портить отношений с людьми… И к тому же очень нетверд в своих мнениях… О, это не Лукаш Ваценрод! Да ведь и выдвинула Фабиана «немецкая», враждебная дяде Лукашу партия.
…Передавая Фабиану Лузянскому дела покойного епископа, Коперник счел необходимым вручить новому князю церкви и полученные из Константинополя письма великого магистра.
Когда отец Миколай вошел в столь знакомый кабинет, сердце его больно сжалось. Мебель в покое была расставлена уже по-иному, была убрана и подушка с полу, на которой, бывало, дремал сенбернар дяди Лукаша. Откуда-то со двора доносилось его жалобное повизгивание… Надо будет приютить пса!
В кресле, обращенном к окну, кто-то пошевелился. Руки Коперника задрожали. Он сам помогал укладывать владыку в серебряный, а затем в дубовый гроб, а сейчас ему почудилось, что из-за высокой спинки кресла выглянет резкий чеканный профиль и строгий голос спросит: «Ну, как дела, Миколай? Все ли бумаги отправлены? Послана ли одежда и продовольствие этим несчастным из Бежиц, которых разорили разбойники тевтоны?»
Но нет, навстречу посетителю с кресла поднялся невысокий пожилой прелат с приветливой улыбкой на благообразном, чуть одутловатом лице.
– Дорогой брат Миколай! Как я рад тебя видеть! Если бы не ты, я вконец запутался бы в делах диацеза!
– Я принес вашему преосвященству важнейший секретный документ, доставленный по повелению покойного владыки из Константинополя. Дядя готовился отвезти документ в Краков и при конфиденциальной аудиенции вручить нашему всемилостивейшему королю. Не соблаговолите ли его прочесть?
Епископ Фабиан присел за небольшой столик (за ним дядя Лукаш играл сам с собой в шахматы, но и шахматная доска была сейчас убрана) и принялся за письмо. Чем дальше он читал, тем в сильнейшее волнение приходил. Коперник сзади видел, как наливалась кровью шея его преосвященства.
– Брат мой, да что же это такое?! Какая низость! Какое предательство! Магистр предает не только Польшу, но и весь христианский мир!
Дрожащими от волнения, непослушными руками епископ долго укладывал письмо в красный сафьяновый портфель.
– Скоро я буду иметь счастье узреть нашего всемилостивейшего короля и с глазу на глаз вручу ему эту бумагу. О, король Зыгмунт не потерпит такой измены! Он сурово накажет Орден. Оставь, сын мой, письмо у меня, считай, что оно в такой же сохранности, как и у твоего покойного дяди!
