Имя будущего миссионера молодые послушники и испытуемые также узнали: звали его пан Збигнев Суходольский. Был он краковяк родом, сын славного шляхтича пана Вацлава Суходольского, из имения «Сухой дол». В настоящее время семья юноши переехала на жительство в город Гданьск.
Можно ли упрекать в излишнем любопытстве молодежь, если даже отрешившиеся от всего земного опытные борцы за веру – отцы доминиканцы не могли подавить в себе желание побольше узнать о будущем библиотекаре! Монахи обступили обоих гостей, когда те вышли в монастырский сад.
Не присутствовал здесь только ученый отец Флориан, а ведь он по Италии знает патера Арнольда. Говорят, в Болонском университете они сидели на одной скамье… Мог бы отец Флориан, хотя бы ради старого знакомого, изменить своей привычке уединяться подальше от людей!
Отец Флориан поначалу произвел на Збигнева неприятное впечатление. Этому способствовала, может быть, манера монаха ходить с высокомерно закинутой головой, а может быть, его истощенное серо-желтое лицо со впалыми щеками и недобрым взглядом огромных черных глаз.
Но не прошло и двух месяцев пребывания молодого Суходольского в чине монастырского библиотекаря, как юноша в корне изменил свое отношение к отцу Флориану, а потом между ними завязалась дружба, которая очень повлияла на дальнейшую судьбу Збигнева.
Началось это с незначительного по виду случая.
Заканчивая разбор бумаг и книг, наваленных в углу библиотеки, Збигнев обнаружил небольшую рукопись неизвестного автора.
Так как молодой бакалавр, приводя в порядок библиотеку, по свойственной ему аккуратности считал своим долгом одновременно составлять и опись книг, то ему потребовалось установить имя автора рукописи.
Единственное, что он мог выяснить, это то, что написана она была на испанском языке, с которым юноша был знаком слабо. Испанские записи чередовались с формулами и вычислениями, а также были снабжены примечаниями, сделанными уже на арабском языке.
Никто из ученых монахов не мог помочь Збигневу, пока, наконец, отец Артемий, имевший звание доктора церковного права, не посоветовал:
– Обратись, сын мой, к отцу Флориану. Быть может, он заинтересуется рукописью: он у нас известный библиофил… А кстати, он, может, и переведет тебе труд этого испанца… А уж имя автора он тебе безусловно сообщит. Ступай, в эти часы он обычно совершает прогулку по саду.
С чувством невольной робости приблизился Збигнев к маячившей в конце аллеи высокой сгорбленной фигуре.
– Простит ли меня досточтимый отец Флориан, если я побеспокою его просьбой взглянуть на эту рукопись? – Юноша нерешительно протянул свернутый в трубочку пергамент отцу Флориану.
– Я простой монах, и не мне заниматься таким делом! – отрезал тот, смеривая Збигнева недоброжелательным взглядом. – Обратитесь к доктору церковного права отцу Артемию.
– Отец Артемий и направил меня к вам, – ответил Збигнев. – Он сказал, что никто, кроме вас, мне не поможет. Я слыхал, – добавил Збигнев, умоляюще складывая руки, – что вы любите старину. А это, как видно, старая рукопись… кажется, прошлого века.
Но монах отрицательно покачал головой.
Сконфуженный юноша повернулся уже, чтобы удалиться, когда услышал низкий голос отца Флориана:
– Постой! Bene![48] Давай сюда рукопись, посмотрим, что это такое… Если я обидел тебя, прости: я человек больной и иногда бываю несправедлив.
Оба сели на скамью, Флориан углубился в чтение. Долго тянулись для Збигнева минуты молчания, прерываемого только сухим покашливанием монаха.
Наконец отец Флориан вернул юноше рукопись и, покачав головой, спросил:
– Читал ее кто-нибудь? Кто, кроме тебя, видел ее?
– Отец Артемий начал ее читать, но другие братья даже не стали смотреть…
– Bene! Это рукопись не столь старинная… Трактат о вере и о познании, принадлежащий малоизвестному монаху, философу Диэго Гарсиа, сожженному в 1489 году в Барселоне… Когда-то я за большие деньги приобрел копию этой рукописи для своей библиотеки… Еще убедительнее изложены такие же мысли у моего соотечественника Помпонацци[49]… – И, словно недовольный вырвавшимися у него словами, отец Флориан поспешил закончить разговор: – Ну, ступай с миром, сын мой! Сообщи только, новый библиотекарь, как ты собираешься поступать с трудом Диэго Гарсиа?
– Я сам не знаю… Заставлю рукопись большими фолиантами. Все равно, за незнанием языка, кроме вас, никто не сможет ее прочесть… К большому моему сожалению!
– Не сожалеть об этом ты должен, а радоваться, – возразил отец Флориан строго. – Отцы доминиканцы проявили себя ревностными защитниками веры, однако лучше все-таки, чтобы еретический трактат этот никому не попадался на глаза!
– Ваше преподобие, – сказал Збигнев умоляюще, – я готовлю себя к вступлению в доминиканский орден… И, несмотря на ваши слова, я очень хотел бы ознакомиться с трудом этого несчастного… Как хорошо было бы, – добавил он с невинным самодовольством, – если бы мне, только что принявшему пострижение, ничем не прославившемуся монаху, удалось опровергнуть такое лжеучение!
– Ах, да ты еще не принял схимы? – сказал монах, окидывая Збигнева внимательным взглядом. – Тем опаснее для тебя эта рукопись. Из всех известных мне опровергателей святого писания это, пожалуй, самый убежденный! Помпонацци, о котором я упомянул, умеет облекать в красивые фразы свои разрушительные идеи, вся сила которых не сразу становится ясна… Он придерживается изречения: «Sapienti sat».[50] То есть… – Видя, что юноша поднял руку, желая его удостоверить в том, что латынь он изучил досконально, монах добавил с улыбкой: – То есть «дураки пускай читают то, что написано, а умные – то, что человек в действительности хотел сказать…» Барселонец же чужд этих хитростей, он все выкладывает начистоту: черное называет черным, а обман – обманом…
В роду Суходольских было много упрямых и настойчивых людей, и Збигнев мало чем отличался от своих предков.
– Умоляю вас, ваше преподобие, – сказал он, – продлите свою милость ко мне… Трактат, как видите, невелик. Переведите его на латынь или на польский язык, которым, я вижу, вы владеете отлично. Вы дадите возможность мне изучить его как следует, написать возражения по каждому его лживому измышлению, опровергнуть учение этого испанца и тем самым прибавить славы нашей святой церкви!
«Не о собственной ли славе ты мечтаешь, монашек, более напоминающий рыцаря?» – подумал отец Флориан, но промолчал.
– Убежден ли ты, что тебе удастся его опровергнуть? – спросил он после долгого молчания. – И не боишься ли ты мыслей, которые этот трактат может посеять в твоей голове?
