Двое юных послушников пригласили Збигнева на поляну, где они тайком от святых отцов очистили место для игры в мяч.
Повар, высунувшись из окна кухни, осведомился, любит ли досточтимый патер Арнольд карасей в сметане.
Збигнев решил уйти подальше – его манила тропинка, уводящая в лес.
Юноше было страшно и тягостно от всего, что рассказал ему патер Арнольд, но вместе с тем он чувствовал необычайное облегчение, как человек, избежавший большой беды…
«Как должен я быть благодарен отцу Арнольду уже за одно то, что в самые трудные минуты моей жизни он оказывается рядом и поддерживает меня словом и делом! Кажется, больше мне не угрожают никакие встречи!» – думал Збигнев, углубляясь в лес.
Но – увы! – на повороте тропинки Збигнева дожидался молодой послушник, прозванный товарищами «Пшепрашем».[51]
Он стоял с низко опущенной головой и сложенными на груди руками, всем своим видом выражая глубину своего раскаяния.
Это он в день прибытия Збигнева в монастырь, воспользовавшись тем, что уставший с дороги бакалавр заснул крепким сном в «странноприимной», сажей нарисовал под носом Збигнева усы, а новый библиотекарь, ни о чем не подозревая, так и проходил с этими усами до самой трапезы.
Все испытуемые и послушники и даже кое-кто из отцов монахов нашли, что усы как нельзя более подходят к статной и мужественной фигуре Збигнева.
Сам же бакалавр, если и был зол на шутника, то только потому, что, глянув на свое отражение, убедился, что усы ему действительно к лицу и что где-то в самых глубинах его души возникло сожаление, что никогда в жизни не придется ему отпускать длинные польские усы, носить на боку саблю и сражаться с неверными мечом, а не крестом.
Сейчас молодой шутник решил еще раз попросить у бакалавра прощения за свою неуместную шутку.
Збигнев успокоил юношу как мог и постарался поскорее с ним распрощаться.
На дорогах и в монастырском саду снег уже почти растаял, а здесь, под елями и соснами, он лежал тяжелыми голубыми пластами, кое-где испещренный следами мелких зверюшек.
«Эге, а вот и человеческие следы… Они ведут куда-то в глубь леса. Дровосек… или охотник…» – решил Збигнев.
Вдыхая полной грудью свежий смолистый воздух, юноша шагал все дальше и дальше, ловя себя на том, что ему хочется петь, кричать и даже пробежаться по хрупкому насту.
– А что сказал бы об этом патер Арнольд? – тут же остановил он сам себя. – Какое великое счастье, что этот святой жизни человек встретился на моем пути! Не он ли мягко, но настойчиво и последовательно, в течение нескольких лет отвращал меня от дружбы с вольнодумцами и, по правде сказать, невеждами – Сташком и Генрихом? Не он ли отвел меня от желания навестить каноника Коперника в Лидзбарке? Не он ли ласково, но строго отнял у меня трактат Коперника, переданный мне профессором Ланге?
Размахивая руками, Збигнев вслух рассуждал сам с собой. Приметив перепархивающих лесную тропку двух красногрудых снегирей, он сунул руку в карман: там у него хранилось угощение для его пернатых любимцев.
– Ну, наедайтесь досыта! – сказал он, усердно кроша запасенную краюху хлеба и обильно посыпая кормом тропинку. И вдруг, замолчав, отшатнулся в сторону.
– Стой! – тут же раздался грозный окрик, и путь Збигневу преградил высокий человек с дубинкой.
Бакалавр был не из робких. Окинув внимательным взглядом встречного, юноша определил, что справиться с таким противником ничего не стоит, несмотря ни на его грозный окрик, ни на его суковатую дубинку. Истощенное, бледное лицо, до самых глаз заросшее лохматой бородой, изодранная одежда, сквозь дыры которой просвечивало худое грязное тело, тонкие, как палки, ноги, вместо лаптей кое-как завернутые в рогожу, вызывали жалость.
Неожиданным ударом Збигнев выбил дубинку из рук неудачливого разбойника и крепко схватил его за шиворот.
– Кто ты? Почему останавливаешь добрых людей, не причинивших тебе никакого вреда?
Бородатый, тяжело дыша, молча разглядывал своего победителя. И вдруг присвистнул.
– Ба! Да это никак пан студент, что гостил в замке Мандельштамм лет восемь назад? Я еще, если панич помнит, отвозил письмо панича в Лидзбарк… А потом обратно – иконку паничу от товарища… Не забыл, значит, меня господь, если послал на моем пути поляка…
– Стой-ка, стой! – произнес Збигнев, припоминая и голос этот и голубые эти глаза. Из осмотрительности, однако, он все еще не выпускал бородатого из рук. – Ты слуга Тешнера, так? Как тебя… Яцек, Янек, Мацек? Ах да, вспомнил: Франц! Почему же ты оброс бородой, как московит? Пан Тешнер, значит, по примеру своих тевтонских друзей, посылает хлопов грабить на большую дорогу? – добавил бакалавр презрительно.
– Да не грабитель я, – сказал Франц с жалкой улыбкой. – Как увидел я, что панич снегирям корм сыплет, у меня даже слюнки потекли… Четыре дня у меня и крошки во рту не было…
– Езус-Мария, святой Збигнев! – воскликнул юноша смущенно и протянул несчастному оставшуюся краюху. – Стало быть, пан Тешнер и не кормит своих слуг и, как я вижу, не одевает их? А дубинку эту ты для меня, что ли, припас?
– Уж дубинку-то я знаю, для кого припас! – сказал Франц с угрозой. – Как увидел я, что идет лесом человек в рясе, вся кровь мне в голову кинулась! Хоть и ослабел я, от голода ноги не ходят, но душа не стерпела… А от пана Тешнера я уже несколько лет как сбежал…
– Как – сбежал? – спросил Збигнев испуганно. – Да он с собаками разыщет тебя, и знаешь…
– Сбежал… – повторил Франц. Он откусывал от краюхи огромные куски житняка и глотал их, не разжевывая. – Ушел тайком с тех самых пор, как в замке Мандельштамм убили этого профессора, а дочку его с моей Уршулой заточили в монастырь… Да Тешнер и не ищет меня… Боится! Панич не знает ведь, сколько сейчас народу по лесам прячется. Всех беглых искать – собак не хватит…
– Да брось ты о собаках! – перебил его Збигнев сердито. – Что ты за околесицу несешь? Кто убил профессора? Если ты говоришь о Ланге, так он со своей дочерью, паненкой Миттой, уехал в Орденскую Пруссию… И при чем тут твоя Уршула?
Хорошенькую быстроглазую Уршулу, которая так искусно умела сооружать «краковскую» прическу из золотых волос Митты, Збигнев помнил хорошо.
– Як бога кохам,[52] пан студент, я не вру! – оправдывался Франц. – Может, помнит панич студент, что профессор тот для новорожденного сыночка Мандельштаммов гороскоп составлял? Всяких благ ему сулил, долгой жизни, славы, богатства…
Збигнев отлично помнил этот гороскоп, потому что он сам помогал Ланге его вычерчивать.
– А сыночек этот, значит, возьми да помри! – продолжал Франц. Прикончив краюху, он, старательно собрав в ладонь крошки, также отправил их в рот. – Ну, а у рыцаря Мандельштамма нрав известный… – добавил он, разводя руками. – Огрел рыцарь профессора палкой по голове, а тот отдал богу душу… Тело его, пока он еще тепленький был, сам Мандельштамм и гости его – рыцарь фон Эльснер и патер Арнольд – взгромоздили на носилки, да и завезли подальше от тевтонских владений. А паненку Митту и Уршулу мою, чтобы не проболтались, в монастырь заточили… Вызвали сестру Мандельштамма, аббатису Целестину, и та силком девушек увезла…
