– А его и нет в монастыре, – поспешил ответить Збигнев, и лицо этого просвещенного бакалавра сейчас точь-в-точь походило на физиономию напроказившего и ожидающего наказания школяра.
Так с грустной улыбкой подумал отец Флориан, но уже следующая фраза Збигнева заставила монаха изменить мнение о юноше.
– Произошли события, – продолжал молодой бакалавр, – которые принудили меня в корне изменить отношение к моему наставнику. Я убедился, что это отнюдь не человек святой жизни, как я предполагал. Патер Арнольд способен на обман, измену и даже… на убийство!
– Когда человек убивает человека ножом, пулей или дубинкой, – тихо отозвался отец Флориан, – это, конечно, большой грех, но святая наша церковь находит ему оправдание, если преступление совершается во славу святой католической веры… Но есть другое убийство во славу веры, совершаемое медленно, исподволь…
– Яд? – пробормотал Збигнев испуганно.
– Я говорю об убийстве духовном, – не расслышав, продолжал отец Флориан. – Изо дня в день человеку внушают ложь и карают его за правду. Всесильный человеческий разум низводят до рабского инстинкта пса, лижущего руку хозяина, или птицы, покорно клюющей из рук человека крохи, которые он ей предлагает…
Збигнев молчал. Такие еретические мысли уже приходили ему в голову, но он отгонял их, он даже собирался о них покаяться, и кому же – патеру Арнольду!
И вот все, что он собирался сказать убийце, обидчику милой Митты, он поведает сейчас этому мудрому, скорбному человеку.
– Подобные мысли иной раз посещали и меня, – сказал он, – но я отгонял их, ибо непозволительно давать разуму господствовать над верой. Ведь посредством веры мы познаем господа бога, а разум человеческий – это только жалкое творение его!
Отец Флориан медленно, с усилием поднялся с подушек. Некоторое время он не мог произнести ни слова: ему помешал приступ удушливого кашля. Збигнев с тревогой пододвинул к постели таз, опасаясь, что снова начнется кровохарканье, но на этот раз все обошлось благополучно.
– Веру в бога, сын мой, – наконец выговорил монах, – в бога, бесконечного, невидимого и непостижимого, оставь себе, а мир есть предмет познания и опыта, но отнюдь не веры!
– Да, так… Но теология учит нас… – робко попытался возразить молодой бакалавр.
– Теология учит нас, – перебил его монах, – верить лишь в то, что нам преподают отцы церкви, как бы это ни было нелепо… Однако могу тебе сказать, что не все отцы церкви верят в то, чему они учат, – сказал больной, обратив на юношу лихорадочно блестящие глаза.
«Я безусловно причиняю ему вред такими разговорами, – подумал Збигнев с раскаянием. – Весь лоб его покрылся испариной!» Но прекратить беседу уже не мог.
– Одного такого отца церкви я хорошо знаю! – сказал он со злобой. – Он безусловно не верит в то, чему учил меня на протяжении нескольких лет! Можно ли мне занять ваше внимание на пять минут и рассказать вам все, что я нынче узнал о патере Арнольде?
– О патере Арнольде? О, для того чтобы рассказать, насколько у него слова расходятся с делом, понадобятся не минуты, а месяцы и годы! – возразил больной с горькой усмешкой. – Но я слушаю тебя. Только налей мне вина вон из того кувшина, его прислали мне из Италии… Это несколько поддержит мои силы…
– А не будет ли вам это вредно?.. Кровохарканье… Говорят, что в таких случаях нельзя давать больным вина… – робко сказал Збигнев.
– В таких случаях больным надо давать все, что доставит им радость в их последние минуты… Однако патер Арнольд просчитался: я не умру ни сегодня, ни завтра. С каноником Миколаем Коперником мы в Падуе изучали врачебное дело, и я знаю отлично, что перед самым концом чахоточные испытывают облегчение, что заставляет их думать, будто болезнь их идет на убыль. Я такого облегчения не испытываю… Кроме того, у меня остался кусочек легкого, и я еще могу им дышать… Я слушаю тебя, сын мой.
Как можно подробнее юноша изложил больному рассказ Франца об убийстве профессора, о Митте, об Уршуле, о том, что девушек насильно заточили в монастырь, а также, если верить Францу, что Митту патер Арнольд травит каким-то медленно действующим ядом.
– Настойка белладонны, испытанное святой церковью средство! – сказал бывший кардинал с уверенностью. – Его применяют в тех случаях, когда нужно не убить, но убрать с дороги людей, слишком много знающих о делах святых отцов. Белладонна затемняет память, а в некоторых случаях приводит к безумию.
– Боже мой, боже! – воскликнул Збигнев. – Отец мой, если я вам не очень нужен, я сегодня же отправлюсь в женский монастырь, где томится Митта!
– Нужен не ты мне, – поправил Мадзини, – нужен я тебе! И эти несколько дней, которые я, быть может, еще протяну, мы побеседуем с тобой обо всем, что может тебе пригодиться в жизни. А девушка за три-четыре дня не умрет и не сойдет с ума… И неужели ты думаешь, что так просто будет увезти ее из монастыря? Даже проникнуть туда не просто… Необходимо раздобыть оружие, подыскать хороших и преданных помощников, быстрых лошадей и, главное, подыскать в своей душе силы для того, чтобы отречься от прошлого и начать новую жизнь! В этом я могу тебе помочь… Да и в остальном могу дать несколько полезных советов… Разве не говорил тебе патер Арнольд, что я подбивал венецианцев против святого престола? Верь мне: у меня есть некоторый опыт в таких делах.
Патер Арнольд возвратился из женского монастыря только к вечеру на третий день. Збигнев из окна своей кельи видел, как он прошествовал к монастырской домовой церкви. Перед ним шагал в полном облачении костельный служка с подобающим случаю серьезным лицом, неся в обеих руках монстранц – сосуд, где хранятся святые дары: мирро[54] и оплатки[55] для последнего причастия.
На обратном пути из костела Збигнев окликнул молодого служку. Тот подошел с растерянным видом.
– Скажи, брат мой, удалось ли вчера отцу Арнольду повидать больную монахиню? – спросил Збигнев тихо. – Он ведь второпях забыл у меня лекарство, которое дает ей… Как бедняжка себя чувствует?
– Брат говорит о монахине с золотыми волосами? – спросил служка. – А это отец Арнольд велел вам о ней справиться? – тут же с подозрением осведомился он.
– Я помощник отца Арнольда, бакалавр церковного права, можешь говорить мне все без утайки! – важно ответил Збигнев.
– Простите меня, пан бакалавр… Вчера у отца Арнольда не было времени навестить больную… Но и мать аббатиса достаточно печется о ее здоровье… Мать аббатиса сказала, что как-то не по-католически называют ее «Миттой». И сейчас все зовут ее вторым именем – Амалией… И правда, вот уже несколько дней, как сестре Амалии стало лучше…
