– А если бы на нее польстился кто-нибудь другой? – спросил отец Флориан.
– Лес рубят – щепки летят! – спокойно ответил патер Арнольд. – У тебя, Флориан, не прошла еще охота исповедоваться?
– Нет, – сказал отец Флориан твердо, – я приношу покаяние господу, а не тебе! Я хочу сказать об одном вармийском канонике, который не был заинтересован в смерти епископа…
– Ах, понимаю, о Миколае Копернике?.. Ну что ж, если ты уж так много знаешь, то этот грех меньше всего ты должен брать на свою душу… Или, может быть, этот молодой бакалавр, будущий доминиканец, покаялся тебе в чем-нибудь? Он, кажется, хотел избрать тебя своим духовным пастырем?
– Я не понимаю тебя, брат Арнольд, – сказал отец Флориан. Збигневу почудился гнев в его голосе. – О ком это ты?
– Здесь есть только один молодой бакалавр, который преклоняется перед твоим умом и ученостью, – не замечая тона отца Флориана, продолжал патер Арнольд. – Я полагал, что он сможет оказать церкви большую услугу, помогая нам отправить каноника Миколая вслед за дядюшкой… Однако надежды мои не оправдались. Дело в том, что сейчас нам трудно связать его с Лидзбарком. Раньше это можно было сделать через некоего Каспера Берната… Впрочем, что я тебе толкую о нем, это же твой римский гость, Флориан… Как мне ни больно огорчать тебя, но должен сообщить, что бывший гость твой доживает сейчас, вероятно, свои последние дни, прикованный к скамье турецкой или алжирской галеры… Друга его, Збигнева, мы крепко держим в руках… Возможно, он и догадывается о наших замыслах против Коперника, но полагаю, что в душе он согласен с нами: в свое время юноша был глубоко возмущен его трактатом… Отцы доминиканцы воспитали в нем верного раба и пса католической церкви!
«Сам ты пес шелудивый, пся крев! – чуть было не крикнул Збигнев. – Будь ты проклят, орденский выродок!.. Вот, значит, в чем причина внезапной смерти епископа, которого оплакивала вся Польша! – думал юноша, и в глазах у него темнело от возмущения и гнева. – А теперь, значит, они думают приняться за Коперника!»
Послышался шум отодвигаемого кресла и быстрые шаги по каменному полу.
– Ты все еще хочешь продолжать исповедь, Флориан? – раздался голос патера Арнольда.
– Да, – коротко ответил отец Флориан. – Я знал и о ваших замыслах против каноника Коперника.
– Пойми, Лукаш Ваценрод был опасен главным образом для Ордена, – напирая на каждое слово, произнес патер Арнольд, – и все-таки святой отец разрешил его убрать! А ведь племянник Лукаша сеет семена безбожия и отрицает своим учением достоверность святого писания… К чему это поведет?
Збигнев крепко стиснул руки, напрягая слух. Что ответит отец Флориан? Ведь патер повторяет то же, что говорил о Копернике сам умирающий!
Однако отец Флориан ничего не ответил.
– Продолжим ли мы исповедь? – спросил патер Арнольд.
– Кто бы меня ни слушал, мне необходимо, чтобы он узнал до конца всю истину! – громко произнес больной.
«Я узнаю ее, дорогой отец Флориан!» – сказал про себя Збигнев.
Патер Арнольд, однако, совсем иначе понял слова бывшего кардинала.
– Ты хочешь сказать, Флориан, что не считаешь меня достойным принять твою исповедь, но… приносишь покаяние мне за неимением ничего лучшего?
– Да, – коротко ответил больной. – Теперь я хочу покаяться в том, что и об убийстве профессора Ланге мне известно. Об убийстве, совершенном в твоем присутствии и при твоем соучастии…
– Ну, тут ты совершенно неправ… А я-то было пришел к выводу, что тебе известна вся подноготная… нашей… нашей…
– Скажем: «нашей святой церкви», – сказал отец Флориан резко.
– Оставь в покое святую церковь! – сердито возразил патер. – Дурак фон Мандельштамм со зла убил Ланге. Непредумышленно! Я был при этом, но не мог предвидеть, что произойдет… Я, правда, помог барону отвезти тело профессора подальше от границ владений Ордена, но только потому, что не хотел возникновения каких-либо споров между Орденом и Вармией.
– Меня трогает твоя забота о Вармии… или… об Ордене… Да, впрочем, ты ведь был в свое время исповедником нынешнего магистра. Отлично… Но скажи, почему увезли в монастырь этих бедных девушек?
Збигнев слышал, как тяжелое кресло, грохоча, откатилось к самой стене. Потом снова раздались тяжелые шаги патера Арнольда.
– Слишком много ты знаешь! – прохрипел он наконец.
И такая злоба прозвучала в словах патера Арнольда, что Збигнев готов был нарушить данное отцу Флориану слово и выскочить из своего убежища.
Но патер Арнольд, очевидно, уже несколько успокоился.
– Ты, Флориан, слишком много знаешь, – повторил он уже другим тоном. – И это меня не удивляет: придя сюда принять твое последнее покаяние, я на деле сам исповедался тебе в своих грехах… Это, очевидно, вошло у тебя в привычку – заставлять людей против своей воли открывать тебе душу…
– Привычка пастыря церкви, – пояснил отец Флориан спокойно. – Но куда же ты, Арнольд? Ты забыл свою дароносицу!
Збигнев слышал, как Арнольд от выхода вернулся к постели больного. Через минуту хлопнула дверь.
Збигнев одним прыжком вырвался из шкафа и бросился к отцу Флориану. Тот лежал неподвижно, тяжело дыша.
– Вы не приняли святых даров! – воскликнул Збигнев в ужасе. По лицу больного было видно, что уже очень слабые узы связывают его с жизнью. – Не приняли последнего причастия?!
– После всего, что ты слышал, ты еще думаешь о последнем причастии! – сказал больной слабым голосом. – Дай-ка мне лучше эту книгу…
«Похвала глупости», – прочел юноша на переплете из свиной кожи. Однако взять из его рук книгу отцу Флориану не удалось. «Похвала глупости» упала на пол. Желтая рука больного бессильно свесилась с постели. В испуге наклонившись над ним, Збигнев уже не услышал его дыхания.
Когда в обители стало известно о смерти отца Флориана, несколько человек кинулось в келью бакалавра: в последнее время он единственный уделял больному много внимания. Однако Збигнева в келье не оказалось. Искали его в саду, в домовой церкви, в лесу…
Отец эконом с испугом доложил отцу настоятелю, что из монастырской конюшни уведены две самые лучшие лошади. Не прошло и часа, как к отцу настоятелю, ломая руки, вбежал повар с криком:
– Воры! Воры! В нашей кладовой побывали воры!
Из кладовой вытащили два или три окорока, мешок муки и несколько вязанок сушеной рыбы.
Послушник, прозванный «Пшепрашем», мог бы дать святым отцам кое-какие объяснения, но, по свойственной ему осторожности, он не обмолвился ни единым словом о том, что видел, возвращаясь с охапкой хвороста из лесу.
А видел он, как по лесу, напрямик через кусты и канавы, в двух шагах от него, проскакало двое верховых. Один из них был в монашеском одеянии. Худой, бледный монах, по самые глаза заросший спутанной бородой, был ему незнаком. Второй всадник, в бедной хлопской одежде, браво держался в седле, точно он служил когда-то в рейтарах или вообще знал военное дело. Что-то в осанке этого молодого хлопа показалось Пшепрашему знакомым, но ни один, ни другой из верховых не оглянулись, несмотря на то, что послушник их окликнул.
