промолчали. И Молчун тоже. Повар Никанорыч, какой бы он суровый мужик ни был, перечить не будет, а достанет из запасов рыбу чуть покрупнее. И не придёт разбираться с постоянными клиентами. Зато потом – и это все знали – сорвёт зло на работниках кухни, особенно на самых младших.
Девушка забрала поднос и вышла. Через десять минут вернулась. Рыбу заменили на более крупную и мясистую. Видимо, была предназначена кому-то другому.
Богодул одобрительно крякнул и, наконец, удачно хлопнул её по тощему заду. Девушка вскрикнула.
– Всё! А теперь уёбен зи битте! Но приходи ко мне вечерком. Я тебе такую рыбу покажу…
Конец фразы потонул во всеобщем «Га-га-га-га-га!».
Мелкая девчонка, покраснев, пулей вылетела из зала.
– Привыкнет, – философски пробурчал старшина, потирая руки перед блюдом. – Все они такие по первости. А потом… не остановишь.
Кто-то тихо хихикнул и присвистнул: мол, быстро она побежала, проворная, вот бы ее… – и так далее, понеслось. От рыбы-щуки быстро остались одни кости.
Стало ещё гуще накурено. Мухи и те уже не летали. Сдохли, видимо. Пахло винными парами и чем-то горелым.
За окном слышны были хлопки и раздавались пьяные крики. Кто-то запускал фейерверк. А может, стрелял из «калаша».
«По вечерам над ресторанами…» – вспомнил Молчун.
Потом радио включилось снова, но сменило пластинку – и вместо электронных звуков и иностранных слов он услышал мелодичный гитарный перебор.
«Баллада о воине дороги» – чуть хриплым голосом объявил невидимый исполнитель.
Пустынные земли, мертвенный рассвет…
Где город стоял, там давно его нет…
– Что за отстой они крутят? – заглушил песню голос с задних рядов. Похоже, Бык, чьё прозвище подходило к внешности, хотя и было образовано от фамилии Бычков. – Где нашенские песни? Про жизнь нормальных пацанов?!
Он был рядовым, ходил в них уже давно – был разжалован из капралов за какой-то косяк, и Молчуну казалось, что он ему малость завидует. Но прямых рамсов между ними не было.
– Пусть играет, – произнёс Младший, поворачиваясь к нему, – Тебе-то чё? Про твоих пацанов уже все слыхали.
– А кто ты ваще такой, Саня? Ты других спросил, а? Нас тут много, и нам другое нравится.
Кто-то хихикнул. Назревал конфликт, а это они любили. Сами пока ничьей стороны не приняли, но у Быка была больше группа поддержки – два таких же чугунных лба с татуировками (куртки они давно сняли), которые сидели с ним, уже переглядывались.
Пустыня снаружи, пустыня внутри,
Ты выжил, так просто иди и смотри.
Один против сотен, один против всех,
В ушах твоих вечно лишь дьявола смех.
Но разборки не получилось, даже словесной.
– Ты, Бычара, не выделывайся. Он нас сегодня поит и кормит, поэтому послушаем, мужики, – сказал своё слово Режиссёр, подняв руку. Он был лейтенантом, поэтому имел больше веса. – А не понравится, выключим.
Суровой зимой тебе виделись сны,
О мести и том, как дожить до весны.
И шёл ты, надвинув на лоб капюшон.
Поскольку ты жив, то ты не побеждён.
Высокий, с лицом, похожим на морду зебры, с «арафаткой», повязанной на манер шейного платка, Родион Вениаминович по прозвищу Режиссёр часто строил из себя эстета. И иногда любил показать, что ему не чужда высокая культура. Он говорил, что его семья жила в Питере ещё до войны, и его предком, мол, был знаменитый дирижёр. Но в устах не очень грамотных «котов» это слово трансформировалось в «режиссёр». Может, потому, что лейтенант любил придумывать всякие жестокие наказания для подчинённых, особенно для новичков, представлявшие собой целые небольшие спектакли.
Туз лейтенанта за это и ценил. Конечно, не за шоу, а за способность организовать даже бестолковых бойцов на работу, что не каждый умел.
«Коты – твари ленивые, – любил говорить полковник. – Пока не пнёшь, не полетят».
Хотя и сам Туз был довольно тяжёл на подъём. Не из тех начальников, кто въедливо вмешивается в каждый аспект дела. Спрашивал за результат, а как тот будет достигнут – его мало волновало. Но вот если не сделают…
Песню дослушали в молчании, которое нарушалось недовольным бурчанием Быка и редким похихикиванием кого-то из его клевретов. К тому времени несколько куплетов уже были пропущены, но даже финал не оставил Молчуна равнодушным.
И пусть ты один, а врагов легион -
Пока ты был жив, ты не был побеждён.
Не ради добра, не ради других,
А лишь чтоб кричали, сгорая, враги.
И пусть полыхает в огне всё кругом,
Сполна им воздашь за потерянный дом.
Музыка закончилась. Младший отложил ручку. Скорописью он успел почти всё записать в блокнот, и плевать ему было на смешки и подколки.
– Мля, я щас расплачусь, – отпустил комментарий Богодул. – Как завернул, певец-ху…
– Волдырь тебе на язык. Заткни пасть, – бросил ему Режиссёр. – Песня выше всяких похвал.
Со старшим по званию не поспоришь, и Дядюшка Богодул заткнулся. Хотя другие, похоже, тоже были не разочарованы. Уж на что они грубые и тупые. Даже Бык. Хотя он имел на Младшего зуб. Но куда деваться? Всем не угодишь. Наоборот, если будешь подо всех прогибаться, ноги вытрут, как об коврик. Только сила… адекватная сила внушает уважение.
Кто-то захлопал в ладоши, кто-то поощрительно свистнул, как свистели в стрип-клубе, когда девушки оставались в нижней части бикини. Хотя смысл, скорее всего, до конца поняли не все. Разве что уяснили, как крутой чувак разобрался с плохими людьми. А за что, почему – ускользнуло от их понимания.
Радио уже начало транслировать объявления об оптовой продаже рыбы, когда Режиссёр произнёс ещё раз:
– Неплохо.
– Да. Неплохая вещица. Умеет, ублюдок певучий, – Дядюшка Богодул мог, когда надо, быть угодливым.
Изредка его по ошибке называли «Дедушкой», хотя какой он к лешему «дедушка»? От силы лет сорок пять. А что его уцелевшие волосы на голове и щетина все седые – так это дефект генов.
Старшина мог целый абзац из матюгов составить. Но когда он начинал говорить без них, звучало ещё скабрезнее. Все люди у него делились на «обоссавшееся говноедское быдло» и «зажравшихся педерастических ублюдков». Но на последних – то есть тех, кто главнее или богаче, – он рта никогда не разевал. Ругал за глаза, никогда не конкретизируя.
– Как думаете, пацаны, эта песня до войнушки придумана? – спросил кто-то из наёмников. – Или сейчас сварганили?
– Не знаю, – пожал плечами Режиссёр. – Слишком гладко для новой.
