Читаем без скачивания Есть, молиться, любить - Элизабет Гилберт

Я говорю, что мне очень жаль это слышать, и снова пытаюсь вернуться к своей теме, говоря на этот раз помедленнее.

— Не знаю, помните ли вы меня, Кетут, но я была здесь два года назад с учителем йоги, американкой, она жила на Бали много лет…

Кетут радостно улыбается.

— Я знаю Энн Баррос!

— Именно. Энн Баррос — так ее зовут. А меня — Лиз. Я тогда приходила, чтобы вы мне помогли, потому что хотела найти веру в Бога. И вы нарисовали волшебную картину.

Кетут с улыбкой пожимает плечами, демонстрируя полное непонимание.

— Не помню, — говорит он.

Для меня это такие плохие новости, что даже смешно. И что мне теперь делать на Бали? Уж не знаю, как я представляла нашу с Кетутом встречу, но, признаться, надеялась на что-то вроде суперкармического слезного воссоединения. И хотя я боялась, что он уже умер, мне почему-то не приходило в голову, что, если это не так, живой Кетут может меня и не вспомнить. Теперь кажется верхом тупости предполагать, что наша первая встреча запомнилась ему столь же живо, как мне. Нет, ну правда: почему я все как следует не спланировала?

И я начинаю описывать картину, которую он нарисовал для меня, — фигуру на четырех ногах (прочно стоящую на земле), без головы (чтобы не смотреть на мир посредством разума), с сердцем в виде рожицы (потому что смотрит на мир через сердце). Кетут вежливо выслушивает меня с отстраненным интересом, будто речь идет о чьей-то совсем другой жизни.

А после я делаю то, что мне совсем не по вкусу — не хочется обязывать старичка, — но я просто должна это сказать, поэтому выкладываю все как есть.

— Вы тогда сказали, что я должна вернуться сюда, на Бали. Что я буду жить здесь три или четыре месяца. Что я могла бы помочь вам учить английский, а вы научили бы меня всему, что знаете. — Мне не нравится, как звучит моя речь, — в ней проскальзывает отчаяние. Про приглашение жить в его доме и вовсе молчу. Учитывая ситуацию, это было бы уж слишком.

Кетут вежливо выслушивает меня, улыбается и кивает с таким выражением, будто хочет сказать: «Ну и умору иногда услышишь от некоторых!»

Я почти опускаю руки. Но раз уж зашла так далеко, то просто обязана стараться до конца. И тогда я говорю:

— Я — писательница, Кетут. Писательница из Нью-Йорка.

И по какой-то причине именно тогда он вспоминает. Лицо вдруг озаряется радостью, вспыхивает, ему все становится ясно и прозрачно. Искра узнавания загорается в памяти.

— Это ТЫ! ТЫ! Я тебя помню! — Он наклоняется, хватает меня за плечи и начинает радостно трясти, как ребенок трясет запечатанный рождественский подарок, пытаясь угадать, что внутри. — Ты вернулась! Ты ВЕРНУЛАСЬ!

— Да, я вернулась! Вернулась! — повторяю я.

— Это ты, ты, ты!

— Я, я, я!

Я чуть не плачу от радости, но стараюсь этого не показывать. Невозможно объяснить всю глубину моего облегчения. Я сама себе удивляюсь. Это похоже на… ну как будто я попала в аварию, и машина перелетела через заграждение на мосту и упала на дно реки, а я каким-то образом смогла освободиться из затонувшей машины, выплыв в открытое окно, лягаясь, как лягушка, и стараясь выплыть наверх, на свет Божий, сквозь холодную зеленую воду, и вот уже кислород на исходе, на шее лопаются артерии, щеки раздулись в последнем вздохе и… AAA! — я вырываюсь на поверхность и заглатываю воздух огромными глотками. Этот вдох, этот прорыв — вот что я чувствую, когда старик индонезиец говорит: «Ты вернулась!» Так велико мое облегчение.

Не могу поверить, что мне это удалось.

— Да, я вернулась, — повторяю я. — Конечно вернулась.

— Я так рад! — восклицает Кетут. Мы держимся за руки, он дико взволнован. — Я сначала тебя не вспомнил! Так давно мы виделись! Ты теперь другая! Не то что два года назад. В прошлый раз ты была очень грустной. А теперь — такая счастливая! Как другой человек!

Сама мысль об этом — о том, что всего за два года человек мог так измениться, — вызывает у Кетута приступ безудержного хихиканья.

Я больше не скрываю слез, все прорывается наружу.

— Да, Кетут. Тогда мне было очень грустно. Но сейчас жизнь стала лучше.

— Ты тогда разводилась. Это плохо.

— Ничего хорошего, — соглашаюсь я.

— В прошлый раз у тебя было так много забот, так много тягот. Ты была похожа на грустную старую женщину. А сейчас — на девчонку! В прошлый раз ты была страшная! А сейчас — красивая!

Марио восторженно хлопает и победоносно восклицает:

— Что я говорил? Картина работает!

— Кетут, вы все еще хотите, чтобы я помогала вам с английским?

Старик отвечает, что можно начать прямо сейчас, как гномик, проворно подскакивает на ноги, бежит в свой маленький домик и возвращается с грудой писем, полученных из-за границы за последние несколько лет (значит, адрес у него все-таки есть!). Он просит прочесть ему письма вслух: он хорошо понимает по-английски, а вот читает не очень. Я стала его секретаршей! Секретаршей лекаря. Как здорово! Это письма от коллекционеров предметов искусства, от людей, которым каким-то образом попали в руки его знаменитые волшебные рисунки и картины. Одно из писем — от коллекционера из Австралии, он хвалит Кетута за его способности к рисованию и спрашивает, как ему удается делать столь подробные рисунки. Кетут произносит, словно диктуя ответ:

— Это потому, что я тренируюсь много-много лет.

Когда с письмами покончено, Кетут сообщает мне новости о своей жизни за последние пару лет. Кое-что у него изменилось. К примеру, теперь у него есть жена. Он показывает через двор, где в тени кухонной двери стоит полная женщина, злобно зыркая на меня с таким видом, будто размышляет: пристрелить меня сразу или сначала отравить, а потом пристрелить. В прошлый раз Кетут с сожалением показывал фотографии своей недавно умершей жены. Это была красивая балинезийка, лицо которой даже в старости осталось ясным и похожим на детское. Я помахала его новой благоверной через двор, и та тут же попятилась в кухню.

— Хорошая женщина, — заявляет Кетут, кивая в сторону темной кухни. — Очень хорошая.

Он рассказывает, что был очень занят с пациентами с Бали, что у него вечно много дел: то он должен с помощью магии лечить новорожденных, то проводить церемонии для покойников, то лечить больных, то совершать обряд бракосочетания. Кетут говорит, что, когда в следующий раз отправится на балинезийскую свадьбу, «пойдем вместе! Возьму тебя с собой!» Одна только проблема — западных туристов стало меньше. Со времени терактов никто не едет на Бали. И от этого у Кетута «в голове сплошная путаница». А «в кармане сплошные дыры».

— Теперь будешь приходить каждый день и учить меня английскому? — спрашивает он. Я обрадованно киваю, и он добавляет: — А я научу тебя балинезийской медитации, о'кей?

— О'кей.

— Думаю, трех месяцев хватит, чтобы обучиться балинезийской медитации. Так мы поможем тебе найти Бога, — говорит Кетут. — Хотя может понадобится и четыре. Тебе нравится Бали?

— Обожаю Бали.

— Ты выходишь замуж на Бали?

— Пока еще нет.

— А я думаю, скоро выйдешь. Придешь завтра?

Я обещаю прийти. Кетут ничего не говорит о том, чтобы переехать в его дом, поэтому я тоже молчу, украдкой бросая прощальный взгляд на злобную тетку в кухне. Уж лучше я все это время буду жить в своем миленьком отельчике. Там гораздо удобнее. Водопровод и все такое. Но мне понадобится велосипед, чтобы приезжать сюда каждый день.

А сейчас пора идти.

— Очень рад познакомиться, — Кетут пожимает мне руку. Кажется, время для первого урока английского. Я объясняю разницу между «рад познакомиться» и «рад видеть». Объясняю, что «приятно познакомиться» говорят лишь тогда, когда встречают человека впервые. А во все последующие разы — «рад видеть». Потому что познакомиться можно только однажды. А мы теперь будем видеться постоянно, каждый день.

Кетуту нравится. Он тут же применяет знания на практике:

— Рад тебя видеть! Я счастлив тебя видеть! Я могу видеть! Я не глухой!

Услышав это, мы все смеемся, даже Марио. Прощаемся за руку, я обещаю зайти завтра. А пока Кетут говорит:

— Ну, значит, увидимся.

— Будьте здоровы, — отвечаю я.

— Сделай доброе дело. Если кто из твоих друзей приедет на Бали, пусть приходят ко мне за предсказанием по руке — у меня в кармане совсем пусто с тех пор, как взорвались те бомбы. Я предсказатель от Бога. Очень рад видеть тебя, Лисс!

— Я тоже рада, Кетут.

76

Бали — маленький остров, население которого исповедует индуизм, и находится он в центре индонезийского архипелага протяженностью три с лишним тысячи километров, где проживает самый многочисленный мусульманский народ на Земле. Поэтому Бали — странное и чудное место, которого вроде как не может быть, а оно есть. Индуизм попал на остров с Явы, а на Яву — из Индии. Религию привезли на восток индийские торговцы в четвертом веке нашей эры. Яванские правители были могущественной династией, исповедовавшей индуизм, но сегодня от нее немного осталось, за исключением впечатляющих развалин храма в Боробудуре. В шестнадцатом веке регион потрясло мощнейшее мусульманское восстание, и поклоняющиеся Шиве индуисты королевских кровей все поголовно бежали с Явы на Бали — в истории это бегство увековечено как «исход Маджапахита».[34] Яванские представители элиты и высших каст привезли на Бали лишь свои королевские семьи, мастеров ремесел и священников — потому не будет большим преувеличением сказать, что каждый балинезиец является потомком короля, священника или мастера искусств. Поэтому балинезийцы — гордый, великолепный народ.