Он поднимает руку, и мы видим, как вздувается сияющая сиреневая кожа предплечья, под которой копошатся слизни. Луис отодвигается от постели, опускает голову почти к самым коленям, прижимает руку к груди.
Ну вот. Мама, а теперь… теперь мы подождем.
Беззвучно сверкают молнии за окном. Наверху, позади Луиса, из стены появляются голова и плечи ракового вампира. Он похож на новорожденного хищника, который выбирается из амниотического мешка. Луис ничего не видит. Существо неслышно вытягивает руки, невероятно длинными пальцами хватается за стену и вытаскивает себя в комнату, как пловец, вылезающий из бассейна. Словно ящерица, вампир соскальзывает со стены и исчезает за сгорбившимся на стуле Луисом. Спящая женщина стонет, юноша встает, поворачивается и ударом ноги отшвыривает от себя стул.
(Вампиру, дрожащим голосом.) Эй! Сюда… я здесь… черт бы тебя побрал.
Вампир склонился над матерью Луиса, но вот он поднимает голову, тянется длинными пальцами и хоботком к светящемуся человеку.
Сюда… еда… правильно, еда.
Луис вскидывает руки, и его жест опять напоминает какой-то обряд или ритуал. Вампир неслышно скользит к нему, наклонив жуткую голову, тянется к раскинутым сияющим рукам.
Хорошо… возьми… ешь.
Хоботок погружается прямо в протянутую ладонь Луиса. В его предплечьях под кожей копошатся слизни. Доносится причмокивание. Вампир закончил трапезу, внезапно он запрокидывает голову и начинает содрогаться.
(Торжествующе, шепотом.) Сегодня ты, о смерть, сама умрешь.[55]
Вампир бьется в конвульсиях. Сиреневый свет становится все ярче. Слышен шипящий звук, как будто кислота прожигает лист плотной бумаги. Вампир падает, сворачивается в клубок, сморщивается. По-прежнему раздается шипение. Длинные пальцы медленно сжимаются, как лапки раздавленного паука. Луис, шатаясь, подходит к кровати, оседает на край и надевает перчатки.
Мама, я бы так хотел остаться. Может, доктор Хаббард смог бы мне помочь. Я хотел бы быть рядом с тобой, когда он скажет, что опухоль исчезла.
Крупный план лица матери: теперь она спит спокойно. Луис снова берет ее за руку, неуклюже похлопывая по ладони тяжелой перчаткой.
Я бы так хотел остаться, но я не могу, внутри все горит. Так горячо. (Хватается за живот, сгибается пополам, а потом снова распрямляется.) Тут столько людей, мама… и столько этих… они ждут. (Оглядывается на дверь.) Мне страшно. Но теперь я, по крайней мере, знаю, что должен делать.
Сверхкрупный план: рука матери дергается. Возможно, это просто случайность, а может быть, она отвечает на его движение. Луис встает и смотрит в темный коридор.
(Шепотом.) Надеюсь, что смогу накормить их всех.
Луис в последний раз прикасается к руке матери и идет к двери. На пороге он оборачивается.
Мама, я люблю тебя.
Он выходит в коридор и исчезает в темноте. Камера с низкой точки показывает кровать со спящей на ней женщиной и дверь. Мы слышим удаляющиеся шаги. На мгновение наступает тишина, потом раздаются причмокивание и скрежет, которые становятся все громче, сливаются в единый хор. Но одновременно с этими звуками появляется несущий надежду теплый сиреневый свет, он разгорается все ярче, сначала в коридоре, потом заполняет дверной проем, всю палату, и мы…
Затемнение
Электронный билет во Вьетнамленд
~ ~ ~
Я родился в 1948 году. В 1960-м президентом США стал Джон Кеннеди. К моменту его избрания Вторая мировая война уже казалась далекой, седой древностью, и думаю, не только мне одному (для двенадцатилетнего мальчишки любая история — седая древность), но и почти всем американцам. Ветераны вернулись домой, и, хотя многие из них получили психологические травмы, большинство постарались так или иначе выбросить прошлое из головы: одни, воспользовавшись законом о переходе военнослужащих на гражданское положение, поступали в университет, другие заводили семьи, обустраивали дома, начинали все с чистого листа. За годы войны многие из поколения моих родителей сильно изменились, но в основном это были перемены к лучшему. Мужчины закалились в странствиях и сражениях, стали более зрелыми; женщины обрели уверенность, работа для нужд фронта расширила их жизненные горизонты. Вся Америка стала другой: мы больше не были обособленной деревенской нацией, которая никак не может оправиться от Депрессии. Я родился в величайшей державе мира. У нас было все — атомная бомба, экономическое благополучие, светлое будущее и молодой президент с политикой «Новых рубежей».
Вторая мировая война казалась седой древностью. С нашей победы над диктаторами минуло пятнадцать лет, и всеобщий оптимизм не смогла пошатнуть даже жуткая генеральная репетиция в Корее[56]. Это была не настоящая война, настоящая война давным-давно закончилась.
Сегодня, когда я пишу это вступление, минуло уже пятнадцать лет с тех пор, как последние американцы покинули Вьет нам. Семнадцать лет — с того момента, как мы вывели оттуда войска. Двадцать лет (а это одна пятая века) — со времени самых горячих боев. А мне кажется, мы только теперь наконец начинаем потихоньку успокаиваться, примиряться с тем, что тогда произошло.
Вероятно, кто-то уже предлагал подобную аналогию (и вполне возможно, сейчас это стало клише), но я думаю, реакцию американцев на страшные события во Вьетнаме вполне можно сравнить с давно описанными стадиями психологической реакции человека на смерть близкого. Достаточно вспомнить фильмы на эту тему, снятые за последние двадцать лет.
Сперва отрицание: никаких фильмов о войне. Ничего.
Потом, в конце семидесятых, — злость: очистительное «Возвращение домой» Хэла Эшби, фильм-переосмысление, где ветераны изображаются либо антивоенными мучениками, либо психами; следом — многочисленные ревизионистские фантазии, начало которым положил «Рэмбо».
Следующая стадия — депрессия. Единственный по-настоящему выдающийся фильм, относящийся к этой стадии, — вышедший в 1979 году «Апокалипсис сегодня». Но Коппола опередил события, забежал вперед в процессе нашего выздоровления, и потому его картина не получила должного признания. Вот если бы режиссер дождался, пока мы переболеем всевозможными «Рэмбо», тогда его работу приняли бы совсем по-другому.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
