Читаем без скачивания Неукротимая Сюзи - Башельери Луиза

Когда господин де Лепине и в самом деле явился к губернатору, он – после обмена приветствиями, приличествующими старым друзьям, – показал господину де Бенвилю своего корабельного писаря и заявил, что Антуан Карро де Лере – его протеже, что этому молодому человеку не чужд дух приключений и что он обладает редким талантом по части написания отчетов о путешествиях. По мнению капитана, Антуан мог бы стать летописцем, фиксирующим на бумаге сведения о строительстве и развитии столицы Луизианы, будущей жемчужины Новой Франции.

– Ну что же, мсье, мы будем счастливы увидеть среди элиты Нового Орлеана человека, мастерски владеющего пером! – обрадовался губернатор. – Вы станете нашим Сен-Симоном[104], однако я надеюсь, что вы проявите к нам больше снисходительности, чем этот летописец при дворе великого короля проявлял по отношению к своим современникам!

– Задача эта сложная, мсье, и я вряд ли когда-либо смогу сравниться своим предполагаемым талантом с господином Сен-Симоном, однако я постараюсь должным образом описать величие осуществляемых вами замыслов и красоту страны, которой вы управляете…

У губернатора нашелся комплимент для всех и каждого. Всем новоприбывшим выделили в его резиденции по отдельной комнате, и вечером они снова собрались за ужином.

Господин де Бенвиль бывал при королевском дворе и понимал толк в роскоши. У него имелись и средства, и желание обеспечивать своим гостям такие условия, как будто они оказались в его личном особняке в Париже. Канделябры, детали меблировки и картины на стенах его резиденции отличались парижской элегантностью и изысканностью. Этому общему впечатлению противоречили лишь цвет кожи слуг и отсутствие за столом элегантных женщин.

Разговор за ужином зашел о короле.

– Хотя он вроде бы и правит, но ничего не решает, – сказал господин де Лепине. – Он еще слишком молод… Его высочество герцог Орлеанский и аббат Дюбуа, являющийся в настоящее время министром, пока не передали ему бразды правления, однако ум его величества вселяет большие надежды… И ему известно обо всем, что происходит в колониях.

– А что говорят о господине Вольтере? – спросил губернатор.

– Говорят, что он часто наведывается в замок Во и что он стал любовником мадам де Берньер, супруги господина де Мортье, председателя парламента города Руан, – ответил господин де Лепине.

– Вот ведь негодяй!

– Безбожник, бросающий вызов своему монарху и Церкви! Его следовало бы сжечь на костре за те две строки, которые он написал и которые его слепые поклонники могут услышать в театре дворца Пале-Рояль!

– А что это за строки, господин де Турнель?

Священник согласился их прочесть, но понизил при этом голос:

– «Перед толпой жрецы комедию ломают. Лишь наша слепота их мненье уважает».

– О-о! – с нарочито негодующим видом воскликнули сидевшие за столом, однако на лицах некоторых из них мелькнула насмешливая улыбка.

Вечером, когда Сюзи уже ложилась спать, ее охватило беспокойство. Безусловно, прием, который ей оказали в этом доме, был очень даже радушным и избавлял ее от хлопот, связанных с пребыванием в незнакомом городе (тем более что у нее не имелось с собой ни сменной одежды, ни пера, ни чернильницы, а денег было так мало, что она не знала, хватит ли их для найма какого-нибудь жилья), однако теперь она была сильно привязана к резиденции губернатора, тогда как главная цель ее приезда сюда заключалась в том, чтобы бродить наугад по этому городу целыми днями в надежде встретить Томаса Ракиделя. Если она теперь станет подопечной господина де Бенвиля, то найдется ли у нее время на такие поиски?

Ночью, хотя ее кровать была снабжена противомоскитной сеткой, изготовленной из марли, ей не давали покоя пытавшиеся прорваться сквозь эту сетку комары.

Когда она проснулась утром, служанка принесла ей сменное белье, перья, бумагу и чернильницу – любезность со стороны хозяина дома и одновременно напоминание о задаче, которая теперь на нее, Сюзанну, возложена. Появление этой служанки вызвало у Сюзанны и любопытство, и настороженность: она за всю свою жизнь еще ни разу не находилась рядом с негритянкой. У представшей ее взору чернокожей женщины была статная фигура с хорошо очерченными формами, голову она держала высоко, а в выражении ее лица чувствовалась гордость, явно не увязывавшаяся с ее статусом рабыни. Почувствовав на себе любопытный взгляд Сюзанны, эта молодая негритянка позволила ей себя подробно рассмотреть – рассмотреть ее ослепительно-белые зубы, курчавые волосы, выбивающиеся из-под покрывающего голову платка, и розовые ладони, похожие цветом на щеки только что родившегося младенца.

Рассмотрев все эти детали, характерные для чернокожих женщин, Сюзи сказала:

– Благодарю за внимание, которое вы оказываете моей особе.

Она не рассчитывала услышать что-либо в ответ, поскольку была уверена, что эта чернокожая служанка не умеет разговаривать на французском языке, однако негритянка, к ее удивлению, заговорила:

– Мой хозяин приказал мне ухаживать за тобой, мсье.

Хотя она выговаривала слова со специфическим акцентом, а «р» вообще почти не выговаривала, в общем и целом она произнесла эту фразу правильно и без запинки.

– Но где, черт возьми, вы научились так хорошо разговаривать на нашем языке? – воскликнула Сюзи.

– Я уже пять лет живу в этом доме. Хозяин купил меня сразу же после того, как меня привезли сюда из моей страны.

– Купил, вы говорите?

– Купил – как и всех тех, кого перевезли через океан вместе со мной…

– А откуда вас привезли?

– Из страны, которую называют Гвинеей и в которой я была свободной, как газель. Мой хозяин – снисходительный и добрый, однако некоторые из моих братьев предпочли бы скорее умереть, чем выносить то, что им приходится.

Сюзи вспомнила, что когда «Шутница» сделала остановку в порту Бордо – сделала в какой-то другой ее, Сюзанны, жизни, – Томас Ракидель и его друг господин де Лартиг обсуждали ситуацию, сложившуюся во французских портах с некоей специфической торговлей, которая, как говорили, осуществлялась по «треугольнику», потому что товарообмен шел между Европой, Африкой и Америкой. Судовладельцы Бордо получали большую прибыль от этой позорной торговли. Тогда капитан Ракидель подумывал о том, как бы ему воспрепятствовать участию в такой торговле порта Сен-Мало.

Итак, получалось, что эту молодую женщину и ее «братьев» увезли с их родины насильно!

– Как тебя зовут? – спросила Сюзи у этой служанки, принимавшей ее за мужчину.

– В моем племени меня называли Кимба, но в этом доме я получила имя Гертруда.

Она произнесла это как «Гевтвуда». Сюзанне подумалось, что было неразумно лишать эту негритянку ее настоящего имени и давать ей то, в котором два раза встречается согласный звук, произносить который правильно у нее не получается. Когда служанка вышла из комнаты, Сюзи – от которой ожидали, что она станет «Сен-Симоном Нового Орлеана», – не стала одеваться, а схватила только что принесенное ей перо и, обмакнув его в чернильницу, написала на листе бумаги:

23 августа 1723 года

Господин де Бенвиль, губернатор Луизианы, живет в доме, который, пожалуй, поразил бы воображение парижан. Этот дом по своей комфортабельности и размерам не уступит лучшим парижским особнякам, однако сделан он только лишь из дерева и железа, что очень даже удивительно. Прочие дома, которые здесь уже построены, сделаны из тех же материалов. Все эти дома расположены на излучине огромной реки, по сравнению с которой Сена показалась бы ручейком. Река эта называется Миссисипи. Новый Орлеан, хотя он недавно и был возведен в ранг столицы, все еще на первый взгляд похож на небольшой городишко, где растет множество деревьев, названия которых пока что являются для меня тайной.

Образ жизни в доме, где я сейчас живу по приглашению губернатора – человека весьма любезного, – заставил бы побледнеть от зависти некоторых парижских буржуа, которые пытаются вести себя как знатные дворяне и из кожи вон лезут ради того, чтобы обзавестись такими чернокожими слугами, каких тут, в Луизиане, полным-полно. Слуг, служанок и прочую рабочую силу сюда завозят из Африки, чтобы чернокожие выполняли в этой колонии работу, которая вызывает отвращение у белых поселенцев.