– Иначе ты всех нас сглазишь. – Внушающий взгляд Чиры заставил алхимика прикусить язык. – Где ты родился?
– На Бахоре, – машинально ответил Мерса.
– И поднялся на борт до полудня… – Бедокур прищурился. – Должно сработать.
– Браслет сними. – Алхимик быстро обследовал металлический круг и понял, что открыть его можно только с помощью ключа.
– В каком месяце ты родился?
– По зодиаку я двуглавая змея, если тебе интересно, – ответил Мерса. И резко замолчал, только сейчас сообразив, что…
– Хороший знак, – одобрил Чира. – Будем надеяться, что я смогу избавить «Амуш» от твоего сглаза.
– А если не сможешь?
– Придется тебя обкурить и выбросить за борт. – Если в голосе здоровяка и присутствовали шутливые нотки, то алхимик их не заметил.
– Чира, покажешь новому цепарю свои владения? – Позабытый Галилей зевнул и почесался спиной о стенку. – Или мы дальше пойдем.
– А что он у меня забыл? – недовольно спросил Бедокур.
Пускать в машинное отделение новичка с подозрением на безымянность шифбетрибсмейстеру не хотелось.
– Ипать-копошить, Чира, он же твой клиент по боевому расписанию.
– А-а… – Здоровяк размял себе череп у основания дредов и кивнул: – Входи. – Но тут же перегородил дверной проем рукой: – С левой ноги, понял? Только с левой!
– Понял, понял.
Мерса демонстративно указал на нужную ногу и шагнул в машинное отделение.
Которое оказалось точь-в-точь таким, как на картинке в учебнике.
Любой кузель начинается с молочно-белой глыбы Философского Кристалла, нижний конец которой погружен в чан с королевским уксусом. Медленная гибель Кристалла в самом сильном, после легендарного и несуществующего алкагеста, растворителе сопровождается выделением огромного количества тепла, которое греет котел. Пар разгоняет турбину, а она, в свою очередь, приводит в действие мощные генераторы, питающие тяговые двигатели цеппеля.
Громоздкие металлические конструкции никогда не вызывали у Мерсы особенного интереса, поэтому он провел в машинном отделении ровно столько времени, чтобы не показаться невежливым. Прошелся мимо турбины, с умным видом оглядел чан с королевским уксусом, осведомился, где хранится запас, выслушал короткую инструкцию: «По боевому расписанию ты бежишь сюда, хватаешь огнетушитель, садишься в угол и ждешь указаний. Под ногами не путаешься. Ясно?» Яснее некуда. Попрощался, так и не уговорив Чиру снять браслет, и побрел за Галилеем к расположенному на этой же палубе астрингу.
– Сюда я тоже буду ходить?
– Вряд ли, цепарь. Разве что мы подружимся и я пущу тебя к машине во время перехода. – Квадрига нежно погладил астринг. – Об этом все новички просят.
– Стоит посмотреть?
– Стоит.
– Пустишь?
– Ипать-копошить, цепарь, мы еще не подружились.
Галилей взял с полки жестяную коробку, открыл ее и отломил треть плитки… очень подозрительного шоколада. А в следующий миг Мерса сообразил, что шоколад темно-зеленым не бывает.
– Жига, – объяснил астролог. – Тебе нельзя.
Вернул жестянку на полку и неловко сбросил на пол наручники.
«Наручники?»
Алхимик поднял их, прочитал гравировку: «Умбервильская психиатрическая лечебница» и удивленно посмотрел на Квадригу.
– Твои?
Галилей помолчал, медленно пережевывая жигу, сплюнул часть кашицы в урну и хмуро ответил:
– Иногда меня приходится успокаивать, цепарь.
– Успокаивать?
– Я в Пустоте с двадцати трех, странно, что я всё еще отличаю девочек от капустных грядок, внятно?
Умбервильская психиатрическая – астролог – приметное имя – Галилей… Наручники позволили сложиться цепочке, заставили алхимика вспомнить старую историю, за которой он следил по газетам. Да что он? Весь Герметикон следил!
– Тринадцатая Астрологическая экспедиция! Чтоб меня в алкагест окунуло – ты тот самый Галилей Квадрига! Один из шести выживших! Ты…
– Заткнись, цепарь, – устало попросил астролог. – Или я докажу Бедокуру, что ты действительно Безымянный.
Наверное, его достали. Наверное, он уже не может слышать это сочетание: Тринадцатая Астрологическая. Это проклятое сочетание…
Мерса опомнился:
– Извини. Больше ни слова – клянусь. Извини.
Он был настолько искренен, что астролог смягчился:
– Расслабься, цепарь, я не в обиде. Ты такой, как все. – Галилей вновь взялся за свую. С шумом втянул щепотку, вытер рукавом проступившую слезу. Помолчал. – Я не помню, что там было, цепарь, внятно? И никто из нас не помнит. И спорки ни муля не поняли, хотя нам лучшие ведьмы мозги продували. – Галилей покусал нижнюю губу. Мерса решил, что разговор окончен, однако астролог неожиданно продолжил: – Астрологический флот выдал мне шикарную пенсию и волчий билет в нагрузку. Считалось, что я больше не цепарь, а мессер нашел меня и сказал, что будет со мной ходить. Мессер не дал мне подохнуть, внятно?
Капризный адиген взял на борт астролога из Тринадцатой экспедиции. Дождался, когда тот выйдет из психиатрической лечебницы, и взял на борт. Не дал подохнуть.
Для чего? Почему? Мерса не знал, что думать, не знал, как реагировать. Не знал, не понимал, однако один вопрос у него все-таки был. Очень личный вопрос, который можно было задать именно сейчас, когда Галилей отчего-то готов разговаривать.
Мерса подошел к астрологу и очень тихо спросил:
– Тебе не хватило Пустоты?
И услышал то, что ожидал:
– Я без нее не могу.
* * *
«В Начале были Добрые Праведники.
Они правили мирами Ожерелья сто лет, рассказывая людям, как жить в их новой, огромной Вселенной. Как быть хозяевами ее, а не завоевателями. Как превратить девять миров в один, общий для всех людей.
Потом Господь призвал Добрых Праведников, и они ушли, выбрав людям Царей. И Первые Цари правили следующие сто лет, утверждая заветы Его и Добрых Праведников. И тоже ушли, уступив место адигенам.
Так написано в Трех Правдах, в главной книге олгеменов, и так, по убеждению почти всех, было на самом деле. Адигены правили людьми с самой первой эпохи, всегда были во главе, всегда были вождями и всегда жили по собственным законам.
И главным их законом всегда была честь.
Я не собираюсь идеализировать адигенов, я прекрасно знаю, что среди них есть и настоящие стоики, и удивительные мерзавцы, но при этом вторые прекрасно знают, что преступают древние законы, и все вокруг знают. И если появится тот, кто скажет подлецу, что он – подлец, остальные его поддержат. Другое дело, что адигенов, отстаивающих древний закон, немного и с каждым днем, как мне кажется, становится все меньше – ведь быть прагматичным выгоднее, а длинный язык способен испортить жизнь даже знатному человеку. Быть прагматичным становится законом современности, и тем приятнее стало для меня открытие, что нынешний мой работодатель является «адигеном чести».
