Читаем без скачивания Гауляйтер и еврейка - Бернгард Келлерман

Марион нервно откинула черные локоны со лба и хотела было встать.

— Commodore! — снова воскликнула она и повторила свои возражения по-итальянски, так что Фабиан не все понял. Ему еще никогда не случалось видеть, чтобы гауляйтер так по-приятельски обходился с кем-нибудь.

А Румпф все смеялся.

— Простите, professora, — сказал он. — О кинжале я промолчу.

— Пожалуйста, не рассказывайте! — воскликнула Марион, краснея до корней волос.

Румпф обернулся к Фабиану.

— Дело в том, что Марион всегда носит при себе кинжал, — сказал он. — Этот кинжал, если понадобится, она пустит в ход против всякого, кто бы он ни был. Даже против меня.

Марион вдруг побледнела и вскочила.

— Разрешите мне удалиться, господин гауляйтер, — сказала она официально и строго.

Румпф сразу перестал смеяться. Он огорченно посмотрел на Марион.

— Но ради бога, Марион! — воскликнул он. — Неужели вы не понимаете шуток? Я был бы очень огорчен, если б вы ушли из-за моей глупой болтовни. Прошу вас, пейте чай и улыбнитесь в знак того, что вы уже не сердитесь.

«Он говорит с ней, как с ребенком, — подумал Фабиан. — А ведь Шарлотта, пожалуй, права, он не умеет обходиться с женщинами».

Марион снова села. Она улыбнулась, хотя глаза ее были полны слез.

— Простите, Марион, — сказал Румпф. — Я сегодня в задиристом настроении.

Встречи с Марион превратились в привычку для гауляйтера. Он пытался бороться с этой привычкой и несколько раз просто-напросто отменял свои приглашения.

«К черту! К черту! — ругался он, скрежеща зубами. — Спятил ты, что ли? Оставь в покое эту надменную еврейку, есть столько других женщин!»

Но из этих попыток ничего не выходило. Мучительное беспокойство терзало его, несколько дней он бывал до того не в духе, что даже напивался. Черт возьми, что же случилось с ним? Он сам себя не узнавал. На следующий день после этого он звонил Мариан и успокаивался лишь после того, как она опять приходила. Так вот до чего уже дошло!

«Хорошо, — сказал он себе, — тут ничего не поделаешь. Придет день, когда ей самой наскучит эта платоническая чепуха. В конце концов, она молодая женщина».

Летом, когда Шарлотта еще была в городе, стало особенно неспокойно.

Однажды Шарлотта и Фабиан отправились за покупками на Вильгельмштрассе, но им преградили путь три больших грузовика. Машины были битком набиты ландскнехтами в коричневых мундирах, горланящими и улюлюкающими; их вызывающие физиономии и наглые жесты возбуждали негодование прохожих. По-видимому, они были пьяны. Грузовики останавливались у ресторанов, кондитерских, кафе, у еврейских магазинов. Наглые ландскнехты угрожали перепуганным прохожим на улицах и врывались в квартиры. Своими зычными, грубыми голосами они выкрикивали хором: «Штурмовик начеку — еврей, берегись! Штурмовик начеку — еврей, держись!» Затем машины с ревом трогались, чтобы вскоре снова остановиться; гнусные выкрики ландскнехтов разносились по городу.

Этот шум поверг каждую улицу и весь город в страх и смятение. Что это? Покой города, до сих пор чинного, благонравного, был внезапно нарушен; испуганные жители недоумевали, почему полиция потворствует этому безобразию — улюлюканью, гиканью. К тому же никто не знал этих коричневых ландскнехтов; они со своими грузовиками вынырнули неизвестно откуда и неизвестно когда.

Так это началось.

А глубокой осенью, вернее, в начале зимы, город вдруг огласился сигналами пожарной тревоги и дикими криками испуганных людей. Пожарные машины, тяжелые грузовики, грохочущие телеги неслись по улицам, пронзительные сирены пожарных прорезали воздух, испуганные жители распахивали окна. Небо было объято кроваво-красным заревом. Улицы наполнились топотом тревожных шагов, отчаянные вопли понеслись из мрака:

— Синагога горит!

Да, синагога, старинное добротное здание, полыхало огнем. Она загорелась внезапно, как и множество других синагог в Германии в ту же ночь, и выгорела до основания; к утру от нее осталась лишь куча тлеющих балок и дымящегося щебня. Пожарные команды не покладая рук отстаивали бензохранилище, расположенное по соседству.

Но пожар синагоги был не единственным ужасом этой страшной ночи. Земля разверзлась, и ад выпустил на город полчища дьяволов. По улицам снова мчались большие грузовики с горланившими коричневыми ландскнехтами. Звон, треск и грохот наполняли город. То тут, то там вдребезги разлетались окна. Витрины всех еврейских магазинов были разбиты, великолепные торговые помещения ювелира Николаи — разгромлены. Осколки зеркальных стекол, словно толстый слой льда, покрыли тротуары. Ну, а кто знал, что Николаи еврей? Разве не у него в витрине была выставлена брильянтовая свастика, собственность Цецилии Ш.? И шкаф в стиле барокко купца Модерзона? За одну ночь Николаи был разорен дотла. Все витрины и сейфы были взломаны и разграблены, сотни колец, золотых цепочек, часов украдены. Из пригородов валом валили всякие темные личности, подбиравшие то, что не успели захватить другие. То же самое произошло и со многими другими еврейскими магазинами. Цветочный магазин Розенталя был разнесен в щепы. Оголтелые банды наполовину разрушили и разграбили универсальный магазин братьев Френцель. Осколки стекол кучами лежали вокруг шестиэтажного здания. Огромные рулоны сукон и кипы бельевой ткани были облиты бензином и зажжены, мебельные гарнитуры разрублены и брошены в огонь. Пылающие занавески и гардины взлетали над крышами, обугленная кушетка еще несколько дней свисала из окна последнего этажа. Фарфор, стеклянные изделия и зеркала попросту сбрасывались в пролет лестницы, так что звон и грохот были слышны на мили кругом. Ковры и дорожки вышвырнули на улицу. Пальто и костюмы растащили.

Орды, потерявшие всякий человеческий облик, врывались в еврейские квартиры, топорами выламывали двери и озверело накидывались на мебель и посуду. Они вспарывали ножами перины, и перья носились в воздухе, как снежные хлопья. Служанку, которая пыталась отстаивать имущество своих хозяев, коричневые ландскнехты закололи, а больного старика вместе с кроватью вышвырнули из окна во двор, где он к утру и умер. Врача-еврея, поспешившего к нему на помощь, избили до полусмерти и потом арестовали.

Из узких улочек старого города — Гербергассе, Шпитальгассе и Гензевега — неслись пронзительные крики. Целый день раздавались душераздирающие вопли и громкий плач детей и женщин. Эти вопли наполняли темноту и вонзались в сердца людей, как лезвие ножа.

Ужас, ужас и ужас! Отчаяние объяло город.

Наутро после наваждения той страшной ночи горожане были точно парализованы. Даже некоторые нацисты стыдились того, что произошло, но другие только злобно радовались. Многие плакали; целый день по улицам громыхали подводы, доверху груженные осколками стекол; евреям же пришлось внести штраф в десять миллионов марок за убытки, которые причинили им нацисты.

Маленький Робби, страшно возбужденный, прибежал к отцу в Бюро поделиться с ним своими сомнениями.

— Ты слышал, отец, на Шпитальгассе выбросили с четвертого этажа двенадцатилетнюю девочку?

Фабиан, который и сам был очень огорчен, успокаивал его, как мог.

— Послушай, дорогой Робби, — сказал он сыну, гладя его по щеке, — не повторяй всего, что болтают люди. Ты и представления не имеешь, сколько сейчас лгут и выдумывают.

— Мама тоже говорит, что все это враки, выдуманные врагами партии! — воскликнул Робби.

— Мама хочет успокоить тебя, Робби, но, конечно, многое преувеличено. А что говорит Гарри?

— Гарри говорит, что евреям так и надо.

Фабиан густо покраснел.

— Передай Гарри, что он рассуждает как уличный мальчишка. А ты, Робби, живо сбегай на Шпитальгассе и узнай, что с той девочкой. Затем ты вернешься ко мне и расскажешь, как было дело. Идет?

Через час Робби вернулся сияющий.

— Про девочку все выдумали, — объявил он.

— Вот видишь, Робби, — обрадовался Фабиан. — Что я тебе говорил? Не надо верить всему, что болтают.

Состоятельные евреи объединились, купили убогий танцевальный зал в Ткацком квартале и быстро, без огласки перестроили его под молельню. Они не жалели расходов и платили немногочисленным рабочим, большей частью старикам, почасовую плату в пятикратном размере. Через две недели молельня была готова и освящена торжественным богослужением. Но уже вечером она сгорела.

В этот вечер Вольфганг приехал в город, чтобы встретиться с Гляйхеном в ресторане «Глобус». Уже смеркалось, когда он в наглухо застегнутом пальто обошел все переулки и улицы, где хозяйничали разбойники. Иначе он их не называл.

«Они преступники, — думал он. — Мы знали это давно. Но одураченный народ еще и по сей час этого не понимает. У него есть жратва и питье, а до остального ему дела нет. Да и что может народ, если Шелльхаммеры и прочие миллионеры, если промышленники и угольные магнаты поддерживают этих преступников и жертвуют им миллионы?»